Шесть правил для мёртвого человека - Корнелюк Алексей - Страница 2

На слове «секс» зал чуть ожил. Люди всегда оживают, когда в приличном месте произносят слово, которое они сами произносят дома шёпотом или матом. Я сделал паузу, выпил воды, дал им немного посидеть в собственных браках.

— Ваше желание — не каприз. Это навигатор. Плохой, старый, иногда сломанный, с хриплым голосом, но навигатор. Если вы годами едете не туда, он начинает сначала пищать, потом орать, потом ломает вам двигатель. Панические атаки, депрессия, раздражение, измены, алкоголь, бесконечные простуды, внезапная ненависть к людям, которых вы вроде бы любите. Тело не умеет писать заявления на увольнение. Оно увольняет вас из жизни симптомами.

Я говорил это сотни раз. В разных городах, в разных залах, под разным светом. Фразы менялись, смысл оставался. Люди должны были уйти с ощущением, что у них есть право. Не обязательно понимание. Право продаётся лучше понимания. Понимание требует времени, боли и скучных уточнений. Право можно положить в карман сразу. Когда дошли до вопросов, зал уже был тёплым. Опасно тёплым. В таком состоянии люди начинают путать публичный микрофон с исповедальней.

Первой встала женщина лет сорока пяти. У неё была аккуратная стрижка, дорогой шарф и лицо человека, который устал быть разумным. Она сказала, что мать звонит ей каждый день, требует внимания, обижается, если дочь не приезжает, и вообще «мама же одна».

— Вы хотите ездить? — спросил я.

Женщина замолчала. Зал тоже. Самый тяжёлый вопрос почти всегда самый короткий.

— Не знаю, — сказала она.

— Знаете.

— Наверное, нет.

— Не наверное.

Она нервно улыбнулась.

— Нет. Не хочу.

— Тогда не ездите.

По залу прошла волна. Кто-то облегчённо выдохнул. Кто-то напрягся. Где-то справа мужчина тихо сказал: «Ну охренеть». Я услышал. Я всегда слышал такие вещи. Они лучше аплодисментов показывали, что фраза попала куда надо.

— Но она будет страдать, — сказала женщина.

— Возможно.

— Она скажет, что я плохая дочь.

— Скорее всего.

— И что мне делать?

— Быть плохой дочерью.

Зал засмеялся, но смех был нервный. Женщина тоже засмеялась, потом вдруг заплакала. Я видел, как она закрыла лицо шарфом, будто слёзы были пятном, которое надо срочно спрятать. У меня внутри что-то привычно сжалось. Я не любил, когда люди плачут. Плач требует от тебя либо живого участия, либо качественной имитации. С имитацией я справлялся лучше.

— Послушайте, — сказал я мягче. — Быть хорошим для человека, который питается вашей виной, — это не любовь. Это обслуживание чужой тревоги. Вы можете любить мать и не отдавать ей свою жизнь. Это разные вещи.

Она кивала. Плакала. Записывала. Люди вокруг смотрели на неё с благодарностью: она заплатила своим лицом за их внутренний вопрос. В зале всегда есть такие люди. Они встают, дрожат, говорят, а остальные потом делают вид, что просто слушали лекцию, хотя на самом деле тихо примеряли чужую боль на себя.

Потом был мужчина с вопросом про жену, которая «перестала его уважать». После двух уточнений выяснилось, что уважение в его понимании означало ужин, секс, молчание и отсутствие претензий. Я сказал ему, что он скучает не по уважению, а по бесплатному обслуживанию. Зал аплодировал. Мужчина покраснел. Я почти пожалел его, но не успел: следующая девушка уже спрашивала, как понять, чего она хочет, если всю жизнь хотела только не расстраивать родителей.

Я работал. Да, именно так. Не вдохновлял, не спасал, не нёс свет. Работал. Срезал лишнее, шутил, давил, отпускал, снова давил. В правильном месте говорил грубо. В правильном — тихо. Люди любят, когда с ними говорят жёстко, если перед этим достаточно долго гладили их по голове интонацией. Тогда жесткость кажется правдой, а не насилием. В какой-то момент я сказал фразу, которая потом будет лежать в чужой кухне рядом с мёртвым телом:

— Никто никому ничего не должен. Запомните. Не должен. Ни счастья, ни брака, ни воскресений, ни оправданий, ни пожизненного доступа к вашему телу, времени и нервной системе. Всё, что вы даёте из страха, однажды превращается в ненависть. Всё, что вы даёте из вины, однажды выставляет счёт. Хотите быть рядом — будьте. Не хотите — уходите. Но перестаньте называть любовью то, что давно стало тюрьмой с семейными фотографиями на стенах.

Аплодисменты были длинные. Приятные. Почти неприличные. Я стоял под светом и чувствовал, как они входят в меня через кожу. В такие минуты я мог поверить, что всё это правда. Не слова — они и так были правдой. Хуже. Я мог поверить, что правдой был я. После лекции люди выстроились за автографами. Это самая странная часть любой публичной помощи: человек два часа слушает, что ему не нужен внешний авторитет, а потом приносит книгу, чтобы внешний авторитет написал ему на первой странице: «Выбирайте себя». Я писал. Рука двигалась автоматически. «Для Анны — смелости быть собой». «Игорю — не предавайте себя». «Марии — вы имеете право». Иногда мне хотелось написать честнее: «Не знаю, поможет ли это вам, но спасибо за покупку». Но честность надо дозировать. В больших количествах она плохо влияет на продажи и личную жизнь.

Люди подходили по одному. Женщина в красном пиджаке сказала, что после моей книги развелась и теперь счастлива. Мужчина с мокрыми глазами пожал мне руку двумя руками и сообщил, что перестал общаться с отцом. Девушка попросила написать «Я выбираю себя», потому что собиралась набить это татуировкой. Я спросил, где. Она сказала: «На ребре». Я сказал, что ребро хотя бы не виновато. Она засмеялась, не поняв.

Ника стояла рядом и следила за временем. Рубен чуть дальше разговаривал с партнёрами, улыбаясь так, будто только что продал им не курс, а участок на Луне с видом на смысл жизни. В какой-то момент я увидел, как Ника смотрит на очередь и чуть морщится. Не от усталости. От боли. Мигрень. Она всегда начиналась у неё с правого глаза. Я знал это и всё равно продолжал подписывать книги. Чужая боль бывает удобной, когда она не требует от тебя немедленного решения.

— Последние пять человек, — сказала Ника.

Очередь недовольно зашевелилась. У людей, которые пришли за свободой, почему-то всегда очень болезненные отношения с чужими границами. И тогда я увидел её. Женщина в сером пуховике стояла не в очереди, а чуть сбоку, у стены. Лет сорок, может, сорок пять. Возраст у уставших женщин определить трудно: у них лицо не стареет, а стирается. На ней был простой пуховик, такие носят люди, которые покупают вещи не для образа, а чтобы не замёрзнуть. Волосы убраны в хвост. В руках — плотный бумажный пакет без логотипа. Она смотрела на меня спокойно. Слишком спокойно. Плачущих, злых, восторженных, растерянных я умел читать. Спокойные меня раздражали. Спокойный человек всегда принёс не эмоцию, а факт. Когда последний мужчина попросил подписать книгу для жены, «которая пока не понимает, но потом оценит», Ника шагнула ко мне.

— Всё, Герман. Интервью ждёт.

— Скажи интервью, что я умер.

— Они обрадуются эксклюзиву.

Я хотел уйти, но женщина в сером пуховике уже стояла передо мной. Ника попыталась мягко её остановить.

— Простите, автограф-сессия закончена.

— Мне не нужен автограф, — сказала женщина.

Голос у неё был ровный. Не громкий. Без металла. Так говорят люди, которые повторили фразу внутри себя столько раз, что она потеряла температуру. Я посмотрел на неё. Вблизи она казалась моложе и старше одновременно. У неё были светлые глаза, потрескавшиеся губы и рука, которая держала пакет слишком крепко. На безымянном пальце — кольцо. Она большим пальцем чуть сдвигала его вверх-вниз, будто проверяла, на месте ли оно.

— Тогда что вам нужно? — спросил я.

Она посмотрела на Нику, потом на меня.

— Пять минут.

— У меня интервью.

— У меня муж умер.

Ника замерла. Рубен, кажется, услышал слово «умер» и повернул голову с тем выражением, с каким продюсеры смотрят на пожар рядом с аппаратурой: вроде трагедия, но главное — чтобы не пострадовал проект. Я кивнул Нике. Она отошла на пару шагов, но не ушла. Хорошая ассистентка знает: иногда человека надо оставить наедине, но не настолько, чтобы он успел разрушить расписание.