Гвоздика лесная - Синюк Виктория Александровна - Страница 13

Володя улыбнулся:

— Знаешь, я давно понял: если кто-то врывается в твою жизнь и устраивает в ней Бог знает что, значит, так оно и надо… Для чего? Не знаю. Обычно это становится ясно только потом. Я полюбил Диану. И я её не отдам. Веришь?

— Верю. Я и сама к ней привязалась.

— Потом закончим, — Володя закрыл ноутбук, немного помолчал, глядя на его немного поцарапанную крышку. — Сначала Таня забрала Андрея и уехала в другой город. Мол, нам нужно пожить отдельно. У меня она, конечно, не спросила, нужно ли это мне. Потом умерла Лаура. Если бы не лес и не канал, не знаю, как долго я сидел бы в этой яме… А потом — Дианка. И я стал оживать, понимаешь? Нас обоих вытолкнули из жизни на полном ходу. Потому-то она с ходу меня и понимает…

— Значит, всё это точно неспроста, — улыбнулась Женька.

— А ты сомневалась? По-твоему, собака, книга, мой личный редактор в твоём лице — это всё череда случайностей?

Женька как-то счастливо пожала плечами. Ей не хотелось ничего говорить, чтобы слова ненароком не вспугнули эту стайку неслучайностей и чтобы судьба вдруг не заподозрила, что её замысел разгадали, и не вздумала всё как-нибудь переиграть.

Женька не торопилась называть вещи своими именами. Ей нравилась и эта неопределённость, и ни к чему не обязывающая дословесность, и неназванность происходящего.

В большом Полином доме ей стало вдруг ужасно тесно. Просторно было только в маленькой гостевой комнатке на втором этаже, где она жила. И то ночью, когда все дела и все домочадцы засыпали. Женька тоже засыпала, но далеко не сразу — она купалась в ночном море своих мыслей, и они качали её, как беспокойную лодочку, которая так долго ждала на берегу нового странствия. Утром из этого моря выходила новая Женька — и за завтраком, наливая кофе из заварника, Поля задерживала на ней свой взгляд, а Дашка задерживала взгляд на Поле — и все три в эти моменты были подсвечены каким-то едва заметным удивлённым сиянием.

Все привычные деревенские дела, доверенные ей Полей, Женька делала всё так же хорошо, но уже будто бы не всерьёз, понарошку, играючи — как бы напоследок. Дела давались легко — и так же легка теперь была мысль о том, что нужно снять квартиру (хотя бы комнатку!) и переехать; мысль, которая ещё совсем недавно казалась ей неподъёмной. Почему? Женька пыталась возобновить в голове логическую цепочку, приводящую к этой «неподъёмности», но цепочка не складывалась — в ней больше не было никакой убедительности.

— Я всё отдам, обещаю. Не сразу — по частям, — говорила Женька сестре, когда они, сидя на Женькиной кровати, обсуждали переезд, оплату, варианты жилья…

— Не думай пока об этом, — отмахивалась Поля. — Сначала устройся, выйди на работу… А потом разберёмся…

— Страшно как-то, — радостно ёжилась Женька. — Я же никогда не жила одна.

— Да ну! Потом будешь говорить: «Почему я не сделала этого раньше?»

— Думаешь?

— Знаю!

— Откуда?

— Оттуда!.. Теперь начнётся у тебя настоящая молодость, жизнь забьёт ключом… Увидишь!

— В смысле — молодость? — смеялась Женька. — Мне уже тридцать три.

— Смешная ты! Потом поймёшь…

Потом пошли звонки — то одному арендодателю, то другому, то третьему; бесконечные фото интерьеров — скромных, ещё скромнее, скромнее некуда. На небольшой бюджет и лёгкую душу, не обременённую жаждой роскоши и «красивых уютов». Единственное, о чём жалела Женька, что таких «лесных» районов, как тот, где она жила с Петром, в городе больше нет. У хозяина каждой квартиры она спрашивала про вид из окна в надежде услышать: деревья, много деревьев во дворе. И наконец услышала.

Недорогая однушка в «сталинке», без особого ремонта, но чистая. Жила аккуратная пенсионерка, потом умерла. Умерла не дома, в больнице — не бойтесь. В квартире прописан инвалид — и коммунальные в два раза меньше обычных. «Сдадим только одинокой порядочной девушке без детей и домашних животных».

— Я как раз одинокая девушка без детей и животных! — радостно отрапортовала в трубку Женька.

— Отлично. Приезжайте смотреть!..

Через две недели Женька переехала в сталинскую «однушку» с видом на зелёный двор с качелями и песочницей, детский сад и налоговую инспекцию. Дом был трёхэтажный, и Женька поселилась под самой крышей — на третьем этаже. Интерьер её нового жилища был, что называется, «бабушкин»: «стенка» из прошлого века, старый низкий диван с узкими деревянными подлокотниками, кровать с цветастым синтетическим покрывалом, журнальный столик, стол-книга в углу, на нём — кружевная салфетка, на салфетке — кнопочный стационарный телефон. И, конечно, ковры — два на стенах (над диваном и над кроватью) и один на полу. Женька не хмыкала, не морщилась — ей всё здесь нравилось, даже ковры снимать не хотелось, хотя Поля сразу окрестила их «пылесборниками» и посоветовала убрать. Между тем Женька, хотя оплата была внесена ею сразу за два месяца, не чувствовала себя вправе тут что-то серьёзно менять, по крайней мере, в первое время. Это было как-то неловко — ведь тут прошла чья-то целая жизнь, а Женька пока только в гостях у этой жизни, и неизвестно, насколько она тут задержится.

Все Женькины вещи удалось перевезти за раз на Полиной машине. Потом вместе с сестрой и детьми они отметили новоселье весёлыми посиделками с тортом и воздушными шариками — и начались новые Женькины будни. Кто бы месяц назад сказал ей о том, что этим летом её ждут не новые отпускные впечатления, а новые будни с бесконечной уборкой, подклеиванием обоев, перестановкой старой мебели и мытьём высоких окон, чьё зрение изрядно помутилось от пыли? И кто бы сказал, что в этих хлопотах будет жить столько радости и свободы? Женька подняла бы на смех этого господина Кто! Та, другая Женька, которая ещё не знала, сколько простора может быть в маленькой квартирке, где ни один обойный цветок не смотрит на тебя оценивающим, словно бы проверяющим глазком.

Впрочем, иногда Женьке казалось, что смотрит и что само пространство временами недовольно вздыхает над ней. Вот она засиделась за ноутбуком, засмотрелась на ерунду в интернете, а обед не готов. Поначалу Женька тут же срывалась с места, закрывала ноутбук и бежала на кухню, как будто куда-то опаздывала, — делать себе обед, мыть посуду, расставлять по местам утварь и развешивать полотенца, точно кто-то следил за ней и ставил ей за это оценки. А потом Женька опомнилась. Тот, кто ставит ей оценки в её голове, даже адреса её не знает. Так что же она продолжает вытягиваться по струнке, особенно в районе шести часов вечера, вздрагивает, когда громко проворачивается ключ в соседском дверном замке?

И теперь, едва уловив внутри недовольство неприготовленным обедом, недомытой посудой и неубранными вещами, Женька буквально заставляла себя не вставать из-за компьютера, в котором, кстати, ждали правок новые Володины рассказы… Это «не вставать» поначалу было непросто, но она справилась: научилась спокойно сидеть сиднем и «бездельничать» сколько вздумается. Всё равно уже на следующей неделе ей нужно выходить на работу — в магазин одежды, консультантом. Почему-то она пока не говорила Володе (а переписка с ним не утихала ни на день), что устроилась в секонд-хенд неподалёку от дома. О том, что она ушла от мужа, он знает. О том, что сняла простенькую квартирку отнюдь не в центре — тоже. Секонд-хенд в этом списке достижений смотрелся весьма органично, но пока ей не хотелось об этом говорить, хотя ничего предосудительного в такой работе она не видела, как и в своей нынешней жизни вообще. Если смотреть на себя чужими глазами, глазами соцсетей и благочинной родни, думала Женька, то всё это — крушение семьи, отсутствие собственного жилья, накоплений, работа не по специальности в сетевом магазине подержанной одежды — кажется просто дном. Дальше некуда. И как вы докатились до такого в свои тридцать три? Долго катились?