Закон Генделя - Цивина Дарья - Страница 3

Моя дочь переехала из съемной своей квартиры в солдатское общежитие в Рамат-Гане[10]. Каждый день она приносит в зубах невероятные рассказы, прямо как одноглазый коричнево-черный кот в моем дворе, который считает эту территорию своей и охотится тут ночами. Я уже дважды находила мертвых птиц, одну под мушмулой, другую на клеенчатой крыше навеса, собирала останки метлой и совком в черные пакеты, белые пуховые перышки еще долго дрожали в щелях каменной плитки. Истории из «бейт-а-хаяль»[11] примерно такие же душераздирающие. Солдат Итай живет в общаге, потому что религиозные родители не хотят его больше знать. В восемнадцать он женился на девушке, которую ему выбрала семья, они прожили несколько лет и родили троих детей, после чего Итай развелся и ушел в армию. Он ненавидит Бней-Брак и все, что с ним связано. Он ненавидит «датишный»[12] институт брака и все, что с ним связано. Он скучает по детям, но он сам еще полуребенок в свои двадцать пять. Ему, конечно, стыдно перед женой, но она, говорит, тоже была не против развестись, потому что никогда его не любила, и от нее хотя бы не отвернулась семья, ведь не она инициировала развод. Итай каждый день ходит в зал тренироваться и сбрасывать напряжение. Тут все ходят в зал, и все сбрасывают напряжение. Самые активные, включая мою дочь, занимаются еще в «кошер крави», это специальные тренировки перед армией на выносливость, там бегают с тяжеленными носилками по песку, стоят по пояс в воде, лазают по веревочным лестницам и прочее в том же духе. Эти курсы посоветовал моей дочери другой одинокий солдат Янив, попавший в общежитие после того, как его мама стреляла дома из табельного оружия и едва не попала в него. Мама занимает высокий пост в элитных боевых. Проснулась среди ночи, услышала арабскую речь в гостиной – там Янив смотрел сериал – и, не разобрав, где она, выхватила пистолет и начала отстреливаться. Сын переехал, мама подлечилась, оба вернулись в армию.

В иврите есть выражение «В каком фильме ты живешь?», оно означает «В каких облаках ты витаешь?» и призывает смотреть на вещи реалистично. Но жизнь в Стране – это и вправду сплошное кино. Пока моя дочь, по-богатырски раскинувшись на казенной шконке и видя себя во снах бойцом ЯМАС[13], отсыпается после ночной партии в «шеш-беш»[14] с неблагополучной соседкой по комнате Авиталь, изгнанной с курса «гиюра»[15] за пьянку, и бывалым охранником Марком, давно свое отсидевшим, я пью кофе на солнечном бульваре Бен-Гурион с одноклассницей из ульпана и ее приятельницей по духовным практикам. Приятельница представляется Люси, с ударением на последний слог. Она из Владивостока, в стране тридцать лет и замужем за израильтянином, владельцем важного инвестиционного фонда. Двое детей-старшеклассников, один из них гений, говорит длинноносая Люси, поправляя широкополую шляпу медленным движением бледной руки, он играет на фортепиано. «Конечно, они уедут отсюда учиться в Европу», – продолжает она с интонацией дивы немого кино. «А как же армия?» – спрашиваю я, вспоминая датишного Итая, посттравмированного Янива, а заодно свою дочь, рвущуюся в «крави», и ее родного брата, отправленного в России в запас по причине отсутствия селезенки и получившего в Стране медицинский профиль, годный для боевых. Он, кстати, уже полгода как ждет призыва тут неподалеку, на Дизенгофф[16], в итальянском ресторане «Кантина», поваром на кухне. Люси, с ударением на последний слог, качает головой, и шляпа качается в такт, словно огромный диковинный цветок: «Они слишком талантливы, чтобы идти в армию. Что им там делать?» Кинопленка обрывается, но спустя месяц мы встречаемся с Люси снова, в доме моей одноклассницы. Люси заходит покурить травы перед клубом с танцами, на которые регулярно ходит с мужем, она смеется с первой затяжки, в глазах появляется блеск, а щеки становятся еще бледнее, она увлеченно говорит про ЛСД и грибы, она и муж – заядлые любители всевозможных веществ, до и после випассаны, и вдруг проступает сквозь дым, что Люси, возможно, измучена долгосрочным браком с успешным израильтянином и детям ее и впрямь не место в ЦАХАЛе[17], ведь никакого кокса не хватит, чтобы заглушить колики в левом подреберье, у левых там часто болит, и горечь во рту, за страну так тревожно, и надо увозить детей, не отдав их на поживу людоеду Биби[18], до чего знакомо, мы и сами были такими леваками за полторы тысячи километров отсюда, не во Владивостоке, так в Москве, не в Москве, так в Питере. Но там было все по-другому, а тут перевернулось с ног на голову, я тоже делаю затяжку, чисто за компанию, давно не курю, здесь вам не тут, Люси прощается и уходит в теплую тель-авивскую ночь на свидание с мужем и кислотой. Когда я машу ей на прощанье, в телефоне звякает телеграм, дочь прислала «кружочек» с бесплатного концерта для солдат, где целый стадион вчерашних школьников поет и прыгает в такт: «Бог меня любит, и всегда со мной все будет хорошо, и еще лучше!» Дочь заглядывает в кадр, так что виден один нос, совершенно не еврейский, телефон прыгает вместе с ней, она поет во все горло: «Вэ од йотер тов, вэ од йотер тов!!» И эхом ей вторит огромный амфитеатр – черное море, мерцающее тысячами телефонных фонариков: «Вэ од йотер тов!! Вэ од йотер тов!!»

Это зажигательное заклинание звучит рефреном из открытых автомобильных окон, его включают на городских уличных концертах, в ульпане оно идет в довесок к эскимо каждому ученику на утренниках по случаю государственных праздников. В Рамат-Гане на границе с Бней-Браком обрывки «цумба-цумба» образуют ритуальный звуковой фон вперемешку с шабатними молитвами из синагоги, надсадным ночным кашлем соседа, неисправной сигнализацией в чьей-то машине, полдня вибрирующей на одной ноте, и лязгающим мусоровозом в четыре часа утра. Еще по выходным чей-то дедушка распевает старинные песни на иврите, красиво и громко, внуки тоненько подпевают, они тоже знают все слова. Звуки – важная часть улицы Хабаним, она же Хатанаим, так как дом угловой, а квартира – 2, хотя на ней написано – 3, что делает адрес практически недостижимой целью для доставщиков, за которыми приходится выскакивать на улицу с криками: «Рэга, рэга!» – это, кстати, и было мое первое слово на иврите – «подожди!», а вовсе не «мама». Также и вид из окна. Почти итальянские черепичные крыши в торце улицы Мальчиков, сами мальчики в кипах и черных костюмах, спешащие стайками в «бейт-кнессет»[19], многодетные ортодоксальные семьи с колясками, прогуливающиеся вечерами по узким, замусоренным тротуарам, огромный кипарис высотой с девятиэтажку. Он был зеленый, когда я въехала, потом стал коричневеть, пока половина кроны не стала совершенно бурой. На улице Мальчиков я прожила без малого год, после чего переехала на юг Тель-Авива. Тут совсем другая музыка – вой скорой помощи и полиции, рев мотоциклов, перезвон православной церкви на холме посреди заброшенного ботанического сада, торопливый щебет птиц, жадно склевывающих плоды мушмулы, вскоре после моего переезда начавшей поспевать и оранжеветь. Ближе к ночи – визг дерущихся во дворе котов, гортанные возгласы не поделивших что-то эритрейцев и многочасовое барабанное соло из окон фабричного кластера напротив. На рассвете – перекличка петухов под монотонные басы рейва, тускнеющие с первыми лучами солнца. Но все это увертюра к главной партии. Вслед за петухами вступает многоголосая стройка – гудящая, шуршащая, стучащая, сигналящая.

Стройка началась ровно в день моего переезда – гроза всех улиц Тель-Авива «ракевет кала», скоростной трамвай, с планом запуска через весь город и через пятилетку-другую. Как сказали русскоязычные рабочие в касках, один из Украины, второй из Средней Азии: «Это у вас на год-два». Тот, что из Украины, голубоглазый и широколицый, был оптимистом. Его маленький товарищ, черноглазый и скуластый, смотрел в будущее скептически. В итоге они сторговались на полутора годах, чтобы никому не было обидно. «А почему так долго?» – спросила я, щурясь от клубов пыли. Был ветреный день, и песок со стройки разносился по вздыбленному бульвару Хар Цион[20], образуя локальный хамсин. «Ну, – сказал голубоглазый, – ту сторону мы два года делали». С противоположной стороны улицы, из окон бывшей фабрики, послышалась бравурная барабанная дробь. Там были высажены саженцы, вымощен плиткой тротуар, и все помещения в стиле позднего соцреализма давно отданы в наем модным художникам, галерейщикам и музыкантам, которым «ракевет кала» даром не сдался, потому что на территории кластера есть огромная автостоянка. Я с усилием перевела взгляд с закопченного фабричного фасада из прекрасного будущего на грузный экскаватор с болтающимся ковшом и юркий мини-трактор с красной мигалкой на голове. Они меланхолично вальсировали в пыли за сетчатым забором – в метре от моей калитки. «Теперь будем у вас, а потом еще посередине улицы – год-два», – не удержался от новой ложки дегтя черноглазый. «Вот мы прокопали у вас траншею, видите», – объяснял голубоглазый, указывая на тротуар с широченным продольным шрамом, наспех присыпанным щебенкой. «Вижу», – заискивающе кивала я. «И это только два кабеля», – констатировал голубоглазый. «Раскопали. Проложили. Закопали. А теперь ждем разрешения, чтобы проложить еще один. И снова раскопаем, – подытожил он. – Вот поэтому – минимум год». – «Два, – парировал черноглазый. – Но вам-то чего переживать? Вас скоро расселят и дадут новую квартиру». – «Мне ничего не дадут, – пожаловалась я улыбчивому строителю в обход мрачного. – У меня договор на год, я тут арендую». Рабочие переглянулись. «Да не пугай ты человека, это не скоро еще», – постарался снизить уровень опасности голубоглазый. «Ну не знаю, – пожал плечами черноглазый, – мне сосед из того дома говорил: все под снос, две высотки по плану, пинуй-бинуй[21]