Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 9

А поглядел я кругом австриец, отходя, оставлял заслоны — те самые, непокладистые, которыми Конрад прикрывал свой отход. Сидели они ловко: в перелесках, в фольварках, на высотках, при пулемёте, и держали дороги, по которым нам было идти. Брошенная горстка стрелков с одним «шварцлозе» запирала на полдня целый полк — и за полдня брала с него столько крови, сколько иной батальон не теряет в порядочном бою.

Я видел это своими глазами не далее как давеча, и видел близко. Соседний полк ходил в атаку на такую вот высотку с фольварком — рассыпался цепью на виду у всего белого света, поднялся и пошёл, в рост, с примкнутыми штыками, под музыку «ура». А на высотке сидел один пулемёт да полроты при нём — и пулемёт этот, спокойно, не торопясь, по-хозяйски, выкосил наступающую цепь, как коса проходит луг: ровно, ряд за рядом, не задумываясь. Я стоял в стороне и глядел, как ложатся живые люди — ложатся не от геройства, а от чьей-то дури там, наверху, где всё ещё воюют так, будто на дворе не четырнадцатый год, а времена очаковские, будто против скорострельного огня можно ходить грудью с криком. Полк откатился, оставив на склоне три десятка убитыми и вдвое больше ранеными, и высотки не взял.

Вот тогда-то, на том склоне, глядя на скошенную цепь, я и решил окончательно. Хватит глядеть со стороны, как по дурости кладут людей. Знаю, как надо, — стало быть, обязан доказать, и не словом, а делом.

А обойтись малой можно. Я это видел ясно, как днём. Не лезть в лоб — обойти. Для этого нужны были не все мои полтораста, из которых половина — необстрелянное зелёное пополнение, а нужна горстка лучших: тех, кто не оробеет в чужом тылу, кто умеет ходить тихо, бить метко и думать головой. Команда. Своя, отборная, обученная по-моему. Эту-то команду я и надумал сколотить.

Слово для неё нашлось само — старое, доброе солдатское слово: охотники. Не в том смысле, что по зверю, а в том, что по доброй воле, по охоте, на самое опасное дело. Всегда такие водились в русской армии — те, что вызывались первыми: на разведку, на вылазку, на верную смерть, — когда приказать нельзя, а надо, чтоб пошёл сам. Вот таких я и хотел собрать. Не разбрасывать поодиночке, как водилось, а свести в одну команду, обучить, сладить и пускать в дело там, где обычная цепь только зря ляжет. Замысел был ясен. Оставалось пробить его наверх.

Окунева я застал за вечным его занятием — над бумагами, при оплывшей свече, в халупе, что служила ему штабом. Пахло сальной гарью, старой соломой и табаком; за слюдяным окошком уже синело. Он поднял голову, снял пенсне, потёр переносицу. Я изложил замысел коротко, по-военному: что прошу, зачем и как оно будет устроено.

— Не полк прошу и не роту, господин подполковник, — говорил я. — Два-три десятка отборных, из своих же, охотников. Обучу их особо — ночному поиску, бесшумному подходу, штурму малыми группами. И пускать буду туда, где обычной цепью только зря ляжем: снять заслон, взять «языка», ударить в тыл. Где рота кладёт полсотни и не берёт, два десятка обученных возьмут — и вернутся живыми. Я это не из книжки взял. Я это в прусском мешке на своей шкуре прошёл.

Он выслушал, не перебивая, поглядывая поверх пенсне, и, когда я кончил, долго молчал, посасывая пустую трубку. В тишине было слышно, как потрескивает фитиль.

— Партизанщина, — проговорил он наконец. — Так это назовут, прапорщик. Наверху. Скажут: завёл прапорщик Северцев себе шайку, ходит сам по себе, устава не блюдёт. А у тебя дознание над головой. Тебе оно надо — лишний-то повод?

— А я, господин подполковник, устав блюсти буду свято, — сказал я. — В том и хитрость. Команда разведчиков, а меж собой пускай зовутся охотниками — не моя выдумка, её исстари заводят: охотники на разведку, охотники на вылазку — дело законное, освящённое. Я ничего не выдумываю нового. Я только старое собираю в кулак. И никакой Вельяминов не подкопается: всё по форме, всё по уставу.

Окунев повёл бровью. Слово «Вельяминов» он отметил — понял, что я и про эту сторону думал, не только про военную.

— Хитёр ты стал, прапорщик, — сказал он не без одобрения. — Учишься. Бумажного зверя бумажной грамотой и бьют.

Он отложил трубку, поглядел на меня прямо, в упор.

— Ну, добро. Только скажу честно: в эти твои хитрые обходы я не больно верю. Но ты Гнилое взял — и почти без потерь. Стало быть, что-то в твоём деле есть.

Он побарабанил пальцами по затёртой, в кофейных кругах карте.

— Попробуй. Бери охотников из своих, обучай. Дам тебе срок и дам случай. Будет тут на днях работа как раз по тебе: заслон поперёк дороги сидит, в лоб не взять, кровью умоемся. Вот и поглядим, чего твои охотники стоят. Покажешь дело — буду за тебя горой, и наверху тоже. Не покажешь — пеняй на себя.

— Покажу, господин подполковник.

— Уж постарайся. — Он сказал это без обычной своей суховатой усмешки. — Не за себя прошу — за людей. Мне эти лобовые навалы вот где. — Он провёл ребром ладони по горлу. — Тридцать лет служу, нагляделся, как нашего брата кладут зря. Коли ты придумал, как класть меньше, — Бог тебе в помощь, я первый порадуюсь. Только помни, прапорщик: затея твоя хороша, покуда выходит. Выйдет — герой. А положишь в первой же вылазке десяток лучших — себе вовек не простишь, да и я тебе не прощу.

— Иди уж, — он опять потянулся за трубкой. — Собирай свою ватагу да обучай на совесть. И вот ещё: людей выбирай с умом. В этакое дело идёт не тот, кто храбрей всех орёт, а тот, кто головой думает и живым возвращается. Лихие дураки мне не надобны — лихой дурак в первой же вылазке ляжет и команду твою с собой положит.

Отбирать людей я начал наутро — и тут только понял, до чего верно сказал Окунев про лихих дураков.

Охотников, вызвавшихся по доброй воле, набралось больше, чем я думал. Война войной, а удаль в русском человеке неистребима, и пойти на лихое дело, выставиться, показать себя желающих нашлось вдоволь. Только беда: вызывались чаще всего не те. Вызывались молодые, горячие, кому не терпелось геройствовать; вызывались отчаянные головы, которым своя жизнь нипочём, — а в моём деле «своя жизнь нипочём» это худо. В моём деле надо, чтоб человек и себя берёг, и товарища, и голову на плечах держал.

Так что отбирал я не по тому, кто громче вызвался, а по своему, по делу. Людей своих я знал — полтора месяца в бою видел, кто чего стоит. И брал не геройских крикунов, а тихих, надёжных, умелых.

Первым, само собой, был Сорока. Его я и не спрашивал — знал, что пойдёт, да он и сам уже топтался рядом, попыхивая трубкой, с таким видом, будто всё давно решено и я тут лишний.

— Ну а ты, Кузьма Лукич, пойдёшь в охотники? — спросил я больше для порядку.

— А куда ж я денусь, вашбродие, — отозвался он степенно. — Без меня вы там, молодые, дел наделаете. Я этих поисков, ещё под Мукденом, столько переходил — со счёту сбился. Бывало, ползёшь к япону в тыл за «языком», а ночь — хоть глаз коли, и комарьё, и под пузом болото… — Он пыхнул дымом и добавил уже без шутки, тише: — Дело хорошее затеяли, вашбродие. Давно пора. А то лезем, как бараны, в лоб, народ зазря кладём. Я пойду.

За Сорокой пошёл Зотов — куда ж охотникам без огневой подмоги. Взял я бородача, что в бою холоден и надёжен; взял сибиряка, что в лесу как у себя дома; взял костромича — этот хоть и балагур, а в деле собран и не робок. Ещё несколько крепких унтеров и солдат из костяка, из тех, с кем выходил из прусского мешка. Набралось у меня поначалу десятка полтора — немного, да мне числа было и не надо, мне надо было качество.

Одного только я взял против собственного правила — из недавнего пополнения, по фамилии Тюрин. Зелёных я в команду не брал, тут зарок мой был твёрд: молодому в ночном поиске не место, погубит и себя, и других. А Тюрина взял — и взял не сослепу, а по расчёту, который тогда казался мне верным. Парень был не из крикливых: тихий, неприметный, ходил мягко, неслышно — оно и понятно, дома, под Смоленском, до войны промышлял с отцом по лесам, бил птицу и зверя, и ружьё держал не как горожанин, а как кормилец. На занятиях он не лез вперёд, не геройствовал, не палил зря — слушал, перенимал, ползал не хуже бывалых, а стрелял и лучше иного бывалого. И Сорока за него словечко замолвил, и сибиряк, приглядевшись, кивнул: годен, мол, из таёжной породы, такому в лесу да в потёмках самое место. Вот я и сделал исключение: рассудил, что зелен он годами, а нутром — охотник, и что таких-то и стоит брать смолоду, покуда не испорчены пустой лихостью.