Уснуть - Тейлор К. Л. - Страница 4

Поэтому он продолжает так:

– …даже представить себе не могу, как вам сейчас тяжело.

Стив быстро кивает, и кажется, что боли в его взгляде становится меньше. Теперь их разговор перешел в русло учтивых выражений и дежурных фраз.

– Понимаешь, Мо, я пришел расспросить тебя о произошедшем. Без излишних подробностей, – быстро добавляет он, чувствуя, что Мо становится не по себе. – Я не буду задавать вопросов об аварии. Это было бы жестоко, приятель, а я не жестокий человек. Не хочу, чтобы ты переживал все снова. Если только…

Стив замолкает.

Сердце Мо готово выскочить из груди.

– Что?

– Если только ты не станешь свидетелем на суде, но, судя по разговору с твоими родителями, тебя вряд ли выпишут к этому времени. – Он ухмыляется. – Извини, приятель. Не хочу показаться черствым.

– Вы говорили с моими родителями?

– Да, твой начальник… Тим… не помню, как его там… дал мне их контакты. Ты же не в обиде, да?

– Нет, конечно, нет.

Снова повисает пауза. Стив откашливается:

– Мо, я хочу понять, что произошло в тот день. Знаю, полиция ведет расследование, но я делаю это для себя, для собственного спокойствия.

– Понимаю.

– Начнем с Анны Уиллис. Что можешь сказать о ней?

На долю секунды Мохаммед прикрывает глаза.

– А что именно вас интересует?

Стив приподнимает брови:

– Все, что только можно.

За последние полчаса церковное кладбище превратилось из тихого оазиса спокойствия в самом сердце Западного Суссекса в пристанище горя. Перед моими глазами прошли, наверное, семьдесят, а может, и сто скорбящих, одетых в черное. Склонив головы и опустив глаза, они печально брели по гравийной дорожке от ворот к дверям церкви. Мой живот сердито урчит, и я прижимаю к нему кулак, чтобы он хоть ненадолго замолчал. Я снова забыла позавтракать.

После того как Бекка рассказала о смерти моих коллег, я не ела два дня. Разве я могла спокойно жевать хлопья и попивать чай, будто ничего не произошло? Разве я могла смеяться и болтать с медсестрами, когда Питер и Фредди лежали в морге? Я просто плакала. Плакала, плакала, отмахивалась ото всех, кто приходил навестить меня, зажмуривалась, лишь бы только не видеть на их лицах сочувствия, которого я не заслужила. Только когда доктор Новак пригрозил, что мне установят питательную трубку, если я не начну есть, мне пришлось согласиться на половинку тоста.

– Анна. – Алекс касается моего плеча. – Нам пора идти. Сейчас уже начнут.

Я пятнадцать минут не могла выйти из квартиры и сесть в машину, а теперь, когда мы на кладбище, не хочу выходить на улицу. После аварии меня пугает все, что связано с вождением: скорость, близость других машин, повороты на круговых перекрестках. Я смогла доехать домой из больницы лишь потому, что всю дорогу не открывала глаз, а Алекс поставил на повтор мой любимый альбом. Я так вцепилась в ремень безопасности, что, когда мы наконец остановились у нашего дома, мои пальцы покраснели и онемели. Сейчас я прижимаюсь пылающей щекой к оконному стеклу. Оно холодит кожу, но внутри меня все по-прежнему горит и ноет от страха.

– Алекс, я не могу. Что… Что я скажу его родителям?

– То, что обычно говорят в подобных ситуациях: «Сожалею о вашей утрате» – и так далее и тому подобное. Можешь вообще промолчать. Анна, ты звонила им на прошлой неделе. Ты не обязана проходить через это снова.

Два дня я собиралась с силами, чтобы позвонить Морин и Арнольду Кроссам. Питер был моим подчиненным. С моей стороны было вполне логично им позвонить. Но именно я вела машину, которая вылетела с трассы, я убила Питера. Если бы я сосредоточилась на дороге, если бы смотрела по сторонам, а не пялилась на Фредди в зеркало заднего вида, то увидела бы громадный грузовик, который летел на нас со средней полосы. Какой-нибудь маневр мог бы нас спасти. И Питер был бы жив. Если бы я дала Фредди открыть окно, если бы меня не захлестнула злость из-за того, что он сказал обо мне накануне, тогда я не разрушила бы жизни трех человек и их близких.

Я позвонила родителям Питера по городскому. Ответил друг семьи. Он повторил мое имя так громко, будто решил объявить на весь дом. Повисла пауза, затем послышался тихий женский голос:

– Я не хочу с ней разговаривать.

Потом голос пожилого мужчины:

– Я поговорю.

Мне стало дурно. Это отец Питера. Когда он взял трубку и поздоровался, у меня пропал дар речи, я несколько секунд не могла вымолвить ни слова. Простите, наконец сказала я, а потом повторила еще раз и еще. Простите, простите. Я никогда себе этого не прощу. Наступило молчание, длившееся целую вечность, и я морально приготовилась к потоку обвинений. Я это заслужила.

Но Арнольд просто сказал:

– Мы скучаем по нему.

По моим щекам покатились слезы.

– Мы очень скучаем, – добавил он. – Каждый раз, когда звонит телефон, мы думаем, что это Питер, что он хочет узнать, не прошла ли спина у Морин, или попросить совета по садоводству. Иногда мы… – Его голос дрогнул, Арнольд закашлялся и громко шмыгнул носом. – Говорят, водитель, который наехал на вас, уснул за рулем. Дело не в алкоголе и не в наркотиках. Полиция считает, что это был микросон длиной не более тридцати секунд. Скажите, что Питер не страдал, – умолял он. – Просто скажите мне это.

– Анна. – Алекс легонько толкает меня локтем. – Ты слышала, что я только что сказал?

– Нет. Прости, я…

– Анна, они не винят тебя в том, что случилось. Никто не винит.

– А как же отец Фредди?

– Он злился. У него же сын только что умер. Прости, – быстро извиняется Алекс, когда я резко поворачиваюсь к нему. – Я знаю, знаю.

Я не выдержала бы два подобных разговора подряд, поэтому позвонила Стиву Лэнгу на следующий день. Когда я набирала номер, мои руки все еще дрожали, но я уже не испытывала такой паники, как накануне. Я знала, что меня ждет – отцовская боль, тоска, скорбь и неверие, – и решила, что в этот раз буду более поддерживающей. Расскажу, как сильно Фредди любили на работе, перечислю его достижения и терпеливо отвечу на любые вопросы, если Стив Лэнг захочет меня о чем-нибудь спросить.

Вот только Стив оказался совсем не таким, как Арнольд Кросс. Когда я представилась, он словно с цепи сорвался. Как я посмела позвонить ему, скорбящему отцу? Его сын погиб по моей вине – моей и компании, в которой я работаю. Есть ли у меня дети? Представляю ли я, через что ему пришлось пройти, видя, как сын умирает на его глазах? Я хотела извиниться, но он только сильнее разошелся. Водила ли я раньше машину в таких опасных погодных условиях? Нарушала ли я правила? Ловили ли меня за превышение скорости, выплачивала ли я кому-нибудь страховку? Мне оставалось только в ужасе смотреть на белую стену перед собой, пока он разражался гневной тирадой, изливая свою злобу и боль.

Я не стала звонить Мо или его родителям. Еще в больнице я спросила медсестру, можно ли воспользоваться инвалидной коляской и навестить его, но выяснилось, что он не хочет ни с кем разговаривать. Когда я снова спросила об этом через несколько дней, мне сказали, что Мо не желает меня видеть и не надо больше беспокоить его.

Голос Алекса возвращает меня к реальности:

– Прокурор не выдвинул против тебя обвинений. Он скорее упечет водителя грузовика.

– Может, Стив Лэнг был прав. Я никогда не водила в такой гололед и…

– Мы едем домой. – Алекс заводит машину. – Не стоило сюда приезжать.

Я кладу руку на руль.

– Нет! Я должна это сделать.

В церкви почти не осталось места, и нам приходиться ютиться у самого порога. Справа я упираюсь в Алекса, а слева меня постоянно толкает высокий лысый мужчина. Впереди все кутаются в пальто и шарфы, несмотря на оранжевый свет расставленных вдоль скамей газовых обогревателей. Тим, мой начальник, сидит неподалеку от меня, но я не могу отвести глаз от женщины в первом ряду. Я вижу только ее седые волосы, но, судя по тому, как печально она склонила голову на плечо сидящего рядом мужчины, это мать Питера. Меня снова накрывает чувство вины. Если бы не я, всех нас сейчас здесь не было бы, а Питер…