Ученические годы Вильгельма Мейстера - Гёте Иоганн Вольфганг - Страница 5

Весьма естественно, что для меня более всего привлекательной казалась опера благодаря ее разнообразным приключениям и превращениям. В опере видел я на сцене и бурные моря, и богов, нисходящих из-за облака, и гром и молнии, которые меня особенно приводили в восторг. Я употреблял в дело и папку, и краски, и бумагу. На молнию мою смотреть было страшно, и только вот гром не всегда удавался, ну да не в том было главное дело. В операх, кроме того, более являлось возможности пустить в ход и Голиафа, и Давида, которые как-то не годились для обыкновенной драмы. Таким образом я каждый день более и более привязывался к тому небольшому местечку за сценой моего театра, которое принесло мне столько радостей, и я почти готов утверждать, что развитию этой привязанности немало способствовал самый запах, заимствованный куклами от долгого пребывания их в кладовой.

Декорации при моем театре находились в порядке, и их было достаточно. Мне на ту пору очень пригодилась та ловкость в обращении с циркулем, в умении вырезать папку и раскрашивать картины, которую я приобрел еще в детстве. Тем более было мне досадно, когда ограниченное число действующих лиц служило мне препятствием к исполнению больших пьес.

Сестры мои, занимаясь одеваньем и раздеваньем своих кукол, возбудили во мне мысль о возможности создать и для моих героев переменяющиеся костюмы. Собрали мы тряпочек, пораздели кукол, прикопили немного денег, понакупили новых ленточек и блесток, повыпросили, где было можно, разных кусочков тафты и мало-помалу создали такой театральный гардероб, в котором для дам были даже платья с фижмами.

Вот наконец трупа была снабжена и платьем, достаточным для представления самой большой пьесы, и казалось бы, что теперь-то именно и пойдут одни представления за другими, но со мною случилось именно то, что часто случается с детьми: они задумывают громадные планы, делают большие приготовления, даже кое-какие опыты, и при всем том дело не движется вперед. В этом недостатке я не могу не укорить себя. Более всего удовольствия доставляло мне придумывание как занятие для воображения. То та, то другая пьеса интересовали меня из-за какой-нибудь одной сцены, и я тотчас принимался по этому случаю за приготовление новых костюмов. При этом, конечно, первоначальные костюмы героев моих пришли сперва в беспорядок, потом их порастаскали, так что я уж не был в состоянии представить даже и одной какой-нибудь большой пьесы. Я совершенно предался своей фантазии, постоянно все только пробовал и приготовлял, строил тысячи воздушных замков, а между тем и не замечал, что я подорвал в самой основе свой маленький театр».

Во время этого рассказа Марьянна употребляла над собой все усилия, чтобы скрыть от Вильгельма то, что ей давно хотелось спать. Как ни забавны были вещи, о которых он рассказывал, однако они представлялись ей слишком уж простенькими, тогда как в то же время высказываемые тут взгляды Вильгельма были слишком серьезны и глубоки для ее понимания. Она нежно поставила свою ножку на ногу своего возлюбленного и выказывала ему внешними знаками свое внимание и одобрение. Изредка прихлебывала она из его стакана, и Вильгельм был убежден в том, что она не проронила ни одного слова во время его рассказа.

Помолчав немного, он вдруг воскликнул:

– Теперь твоя очередь, Марьянна, поделиться со мной первыми радостями твоей юности! До сих пор мы слишком были заняты нашим настоящим, чтобы взаимно полюбопытствовать и узнать наше прошедшее. Скажи мне, при каких условиях ты воспиталась? Какие помнишь ты первые живые впечатления?

Вопросы эти могли бы поставить Марьянну в большое затруднение, если бы старуха тотчас же не пришла ей на помощь.

– Вы, может быть, думаете, – сказала умная женщина, – что мы также замечали все, что с нами прежде случалось, что и мы тоже могли бы рассказать такие же случаи из жизни нашей? Да если бы даже и было что порассказать нам, так вы думаете, что мы бы сумели все так же хорошо передать, как вы передали?

– Как будто в этом главное дело! – воскликнул Вильгельм. – Я так люблю это милое, нежное, доброе создание, что меня досадует каждая минута моей жизни, проведенная без нее. Дай мне, по крайней мере, возможность хоть воображением проникнуть в твою прошлую жизнь! Расскажи мне все! Я сам все готов тебе рассказать. Мы постараемся обманывать себя сколько возможно и стараться хоть сколько-нибудь вознаградить себя за это утраченное для любви время.

– Коли вы так на этом настаиваете, так нам нетрудно будет удовлетворить вашему желанию, – сказала старуха. – Расскажите-ка вы нам сперва, как в вас развивалась постепенно охота к сцене, как упражнялись вы в сценическом искусстве, как, наконец, вы так удачно достигли того, что теперь, наконец, можете быть хорошим актером? Верно, при этом у вас довольно было и всяких веселых приключений? Теперь ведь уж не стоит ложиться; у меня же там есть в запасе еще бутылка, и кто же может сказать наперед, что нам еще раз и вскоре удастся так спокойно и приятно проводить вместе время?

Марьянна взглянула на нее печально. Вильгельм не заметил этого взгляда и продолжал свой рассказ.

«Развлечения юности несколько нарушили ряд моих уединенных, тихих удовольствий, тем более что и круг моих товарищей стал более и более расширяться. Я был попеременно то солдатом, то рыцарем, то охотником, смотря по тому, какое именно направление принимали наши игры, но я все ж и в этом отношении имел некоторое преимущество перед другими в том, что умел очень искусно производить для них необходимые принадлежности игр. Так, например, все мечи наши были с моей фабрики; я уже разукрашивал и раззолачивал санки, и какой-то тайный инстинкт даже не дал мне покоя до тех пор, пока я всю нашу милицию но переодел в античное вооружение. Наделали мы шлемов, украсили их бумажными султанами, сделали себе щиты, даже некоторым и брони, и при этих работах слуги наши, которые отчасти были и портными, а также и швейки моей матушки переломали много иголок.

Таким образом, часть моих юных товарищей увидел я вполне вооруженными; остальные тоже, мало-помалу, но уже гораздо хуже, были вооружены впоследствии – и собрался у меня довольно порядочный отрядец. Мы вместе маршировали всюду по дворам и садам, храбро бились мечами, причем удары сыпались на щиты, но иногда и на голову. Случались, конечно, при этом некоторые недоразумения, но которые, впрочем, очень скоро бывали устраняемы.

Эта игра, так сильно занимавшая всех товарищей моих, мне очень скоро прискучила и не стала более меня удовлетворять. Вид стольких вооруженных лиц должен был во мне неизбежно способствовать возбуждению рыцарского настроения, которое и действительно с некоторого времени начало овладевать мною, тем более что я тогда набросился на чтение старых романов.

Наконец „Освобожденный Иерусалим“, попавшийся мне в руки в переводе Коппа, придал определенное направление моей блуждающей мысли[3]. Всей поэмы я, конечно, прочесть не мог, но были места из нее, которые я заучил наизусть и которых образы постоянно носились около меня. Особенно привлекательной казалась мне Клоринда во всех своих проявлениях и действиях: ее женственное мужество, спокойная полнота ее существования более оказывали влияния на ум мой, только что начавший развиваться, нежели искусственные прелести Армиды, хотя я и не пренебрегал ее садом.

И сколько сот раз пересказывал я себе на память печальную историю поединка между Танкредом и Клориндой, когда, бывало, вечером хожу по балкону и смотрю оттуда на окрестность, а от закатившегося солнца осталась уже только одна светлая полоса на горизонте, звезды одна за другой проглядывают на небе, теплота начинает выступать из всех углов и углублений, и среди торжественной тишины наступающей ночи звонко разносится в воздухе трескотня сверчков.

Несмотря на то что я, разумеется, был на стороне христиан, я все же вполне сочувствовал героине-язычнице, когда она решилась сжечь большую башню осаждавших, и, вспоминая, как Танкред встречается с мнимым воином и ночью, среди мрака, начинается между ними жестокая битва, я никогда не мог произнести без того, чтобы слезы не навернулись у меня на глазах, стихи: