Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 1

Беликов поднял голову.

— Какой еще француз?

Все посмотрели на меня. Веденский немного побледнел и вцепился пальцами в край стола. По его лицу было видно, что он понял происходящее следующим образом: Жак пришел мстить или что-то вроде того.

— Сейчас выйду и узнаю, — сказал я.

— Будьте осторожны, — Беликов посмотрел на меня, наклонив голову. — Там, судя по описанию Прохора, человек весом в семь пудов, и чего он хочет — непонятно.

— Я с вами пойду, — сказал Лебедев и начал подниматься.

— Нет. Спасибо, Николай Сергеевич. Я разберусь.

Лебедев пожал плечами. Кулагин тоже привстал было, но я покачал головой. Не хватало еще всей ординаторской высыпать во двор.

Спустился по лестнице. Внизу оглянулся. Так и есть. В окне, выходящем на двор, маячили четыре физиономии. Врачи прилипли к стеклу, как гимназисты на перемене.

Пока шел к воротам, думал. Откуда Жак узнал, где меня искать? Скроботов сообщил, больше некому. Редактор, видимо, проболтался кому-то в редакции, а оттуда уже дошло до француза. Или Жак сам снова заходил в «Листок», расспрашивал. Но уже неважно… важно другое.

Риска два.

Первый: Жак хочет реванша. Побитый профессиональный боец, да еще на публике, да еще нокаутом. Такие вещи не прощают. Второй может даже похуже: если сейчас в больнице выяснится, что я герой заметки, тот самый «безымянный русский доктор», то ко мне будет масса вопросов. И ко мне, и к Веденскому.

Ладно. Деваться некуда. Сейчас станет понятно, чего хочет господин француз.

Вот он. Без пальто, в одном легком сюртуке, несмотря на осенний холод. Широченные плечи загораживали половину тротуара.

Увидев меня, он расплылся в улыбке. Шагнул навстречу, схватил мою руку обеими ладонями и затряс так, что я почувствовал это в плечевом суставе.

— Доктор!

Он заговорил на русском, коверкая слова так, что понять можно было через одно.

— Жак, говорите по-французски, — сказал я. — Так будет проще.

Жак с облегчением перешел на родной язык. Лицо его стало подвижным, он заговорил быстро, жестикулируя.

— Доктор, я искал вас. Должен был найти, не мог иначе. Вы мне преподали урок, за который я вам благодарен. Нет, не смейтесь. Я серьезен. Я дрался с сотнями людей в пятнадцати странах. Меня били. Редко, но били. А потом я бил их. Но еще ни один человек не бил меня так, как вы. Знаете почему?

Он не стал ждать моего ответа.

— Потому что все до вас дрались силой против силы. А вы дрались умом. Вы были меньше, легче, слабее. Но вы думали быстрее. Каждый ваш шаг был решением. Виктор Гюго когда-то писал: «Ум, столкнувшись с грубой силой, всегда одерживает верх. Он не сражается, он обезоруживает». Вот что вы сделали со мной. Обезоружили. Это потрясающе!

Я посмотрел на него изумлением. Кулачный боец цитирует Гюго! Вот тебе и тупой громила, каким он казался!

— Вы читаете Гюго?

— Я окончил лицей в Бордо, — сказал Жак. — Потом жизнь повернулась иначе… в сторону путешествий и приключений! Я ни о чем не жалею!

Он снова схватил мою руку.

— Доктор, я хочу пригласить вас в атлетический зал. Я тренируюсь у Лустало, на Стремянной. Вы знаете это имя?

Это имя я слышал. Да и как его не слышать! Эрнест Лустало. Француз, легенда петербургской атлетики.

— Знаю.

— Вы должны прийти. Эрнест будет счастлив. Приходите сегодня, к семи вечера. Стремянная, дом восемь.

Подумал. Стремянная. Это почти рядом с Невским. Почему бы и нет, черт побери. Все веселее, чем махать кулаками, тренируясь в одиночестве в своей квартире. Но надо кое о чем договориться.

— Жак, мне нужно попросить вас.

— Все что угодно!

— Никому не говорите, что я доктор. И не рассказывайте про бой в цирке. Никому. Это важно.

Он удивился, но кивнул сразу, без расспросов.

— Даю вам слово. Ни одна душа не узнает.

Слово от человека, которого я знаю три минуты и с которым познакомился, скажем так, при весьма странных обстоятельствах… Но деваться некуда. Иных вариантов нет.

— Благодарю. Буду сегодня к семи.

Жак хлопнул меня по плечу с такой силой, что я качнулся (хорошо хоть не по тому, которое он мне отбил во время боя). Кивнул и зашагал по тротуару, возвышаясь над толпой на целую голову. Два извозчика с противоположной стороны улицы провожали его взглядами.

Я пошел в ординаторскую. Четыре пары глаз встретили меня еще в коридоре, у окна.

— Ну? — спросил Лебедев. — Что за субъект?

— Знакомый моего бывшего пациента, — сказал я. — Я одному человеку лечил руку по знакомству. Теперь этот француз пришел попросить, чтобы я посмотрел его товарища. Дерматит, наверное.

— У француза? — уточнил Кулагин.

— У его знакомого. Русский. Мастер с какой-то фабрики. Вечером придет ко мне.

— И он не мог зайти в приемную? — недоверчиво спросил Лебедев.

— Он не знал, что я здесь работаю. Его прислали на Суворовский. Соседи направили сюда. А его приятель не хочет идти в больницу, просит так посмотреть.

Лебедев хмыкнул и пошел в палату. Кулагин кивнул. Веденский выдохнул и отвернулся. Беликов смотрел на меня несколько секунд, потом развел руками.

— Хорошо, — сказал он. — Возвращайтесь к работе, Вадим Александрович.

Что он думал, я не понял. Лицо у Беликова было непроницаемое, как всегда, когда он решал что-то про себя. Может, поверил. Может, нет. Но расспрашивать не стал, и на том спасибо. Но Беликов умный, этого у него не отнять. Фальшь он чувствует.

Остаток дня прошел без происшествий. Принял троих амбулаторных, осмотрел язву на голени у пожилой прачки. Все, как обычно. Ну, кроме цитирования Гуго огромным вышибалой.

Вечером я добрался до дома. Графиня поставила на стол чугунок с гречневой кашей и миску квашеной капусты. Николай уже сидел на своем обычном месте, подперев щеку кулаком. Графиня налила мне чаю. Привычный ритуал.

— Ну, рассказывайте, Вадим Александрович, — сказала Графиня, усаживаясь напротив. — Как вам служится?

Николай подвинулся, освобождая место за столом. Посмотрел на меня с любопытством.

— Давай, рассказывай. Как там, в больнице? Что-то по тебе не похоже. Все полы моешь?

А, они же не знают. Я до сих пор ничего никому в доме не рассказывал.

— Я больше не служитель, — сказал я. — Меня перевели.

Графиня подняла брови.

— Куда?

— На должность палатного надзирателя. Фактически я теперь работаю врачом. Веду больных, назначаю лечение. Правда, каждое серьезное решение согласовываю с ординаторами.

Тишина. Николай медленно опустил кружку с чаем. Графиня смотрела на меня, не мигая.

— Врачом? — переспросил Николай.

— Неофициально. Диплома у меня по-прежнему нет, вы это знаете. Но старший врач увидел, что я разбираюсь, и решил использовать.

— Ну, слава богу, — Графиня перекрестилась. — А то санитаром. Срам один.

Николай хлопнул ладонью по столу.

— Вот! Я же говорил, что ты не из тех, кто будет горшки таскать. Ну, молодец. Выпить бы за это.

— Только одно, — сказал я. — Об этом лучше не распространяться. Формально я все-таки палатный надзиратель, а не врач. Если информация дойдет не до тех людей, у меня могут быть неприятности.

Графиня кивнула. Николай посерьезнел.

— Понял, братец. Рот на замке. И тебе, Аграфена Тихоновна, тоже молчать.

— Не учите меня, Николай Степанович, — отрезала Графиня. — Языком трепать не в моих привычках.

Я доел кашу, выпил чай, поблагодарил Графиню. Дома переоделся, взял свой «спортивный комплект», купленный для дуэли с Жаком, и пошел в атлетический зал. Время как раз подходило.

Вечерний Петербург. Фонари горели через один. По мостовой громыхал ломовой извозчик с пустой телегой. Свернул на Кирочную, прошел мимо казарм Преображенского полка и свернул на Надеждинскую. Оттуда — прямой путь до Невского, а там и до Стремянной рукой подать. Нашел дом восемь. Большая вывеска: «Санкт-Петербургское атлетическое общество», на ней нарисован усатый атлет с огромной гирей в руке.