Семь сообщений, которые ты не отправил - Корнелюк Алексей - Страница 13

— Да, — сказал я.

Вера посмотрела на меня. Кажется, именно это её и остановило. Не моё признание, не сообщение, не жалкий вид, а то, что я не стал спорить. Раньше я бы обязательно спорил. Нашёл бы формулировку, где моя трусость стала бы сложностью, а её боль — излишней требовательностью. Умный человек может превратить любую подлость в эссе. Я тогда только начинал этому учиться, но уже подавал надежды.

— И что теперь? — спросила она.

Это был страшный вопрос. Самый страшный. Потому что «прости» — легко. «Я испугался» — уже сложнее, но тоже можно. А «что теперь?» требует поступка. Направления. Билета. Решения. Чего-то, что не прячется за красивыми словами.

Я сказал:

— Не знаю.

Она закрыла глаза.

— Боже.

— Нет, подожди. Я не знаю, как правильно. Не знаю, надо ли просить тебя остаться. Не знаю, могу ли поехать с тобой. Не знаю, что будет через месяц. Я вообще мало что знаю, хотя очень убедительно изображаю обратное.

— Заметно.

— Но я знаю, что если сейчас снова скажу что-нибудь холодное, буду ненавидеть себя за это всю жизнь.

Она молчала.

— Я хочу, чтобы ты уехала не с мыслью, что тебе всё показалось. Не с мыслью, что ты была для меня удобной остановкой между работой и моей великой внутренней пустотой. Ты была важна. Ты есть важна. Я просто трус, Вера. Не загадочный. Не свободный. Не сложный. Трус.

Сказал — и стало тихо. Не вокруг. Вокруг всё шумело. Поезда, объявления, люди, мокрые ботинки, такси, город, который никогда не соблюдает тишину в важные моменты. Но внутри на секунду выключили вентилятор, который годами гонял по мне пыль.

Вера вдруг рассмеялась.

Не весело. Устало.

— Господи, Герман. Ты даже признаёшься в трусости так, будто пишешь аннотацию к себе.

— Профессиональная деформация.

— Заткнись.

— Хорошо.

Она подошла ближе и ударила меня кулаком в грудь. Не сильно. Но с чувством. Так, как бьют человека, которого одновременно хочется обнять и утопить в ближайшем канале.

— Я злилась на тебя, — сказала она.

— Знаю.

— Нет, ты опять не знаешь. Я злилась не потому, что ты не обещал мне вечность. Мне твоя вечность не нужна была, у тебя бы там всё равно было плохо с отоплением. Я злилась, потому что ты заставлял меня чувствовать себя глупой. Будто я придумала нас одна.

Это было самое точное.

Не любовь. Не расставание. Не Прага. А вот это: я заставил её чувствовать себя глупой за то, что она видела правду. Сколько людей мы калечим не тем, что не любим, а тем, что отрицаем очевидное, пока человек рядом начинает сомневаться в собственных глазах.

— Прости, — сказал я.

— Не делай из этого красивую сцену.

— Не буду.

— И не думай, что я теперь останусь.

— Я не думаю.

— Думаешь.

— Немного.

— Вот видишь.

Я улыбнулся. Она тоже почти улыбнулась, но не дала улыбке разойтись. Держала её на поводке.

— Я уеду, — сказала она.

Я кивнул.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Но потом поймёшь. Может быть. Если перестанешь использовать иронию как резиновую женщину для души.

— Это ужасная фраза.

— Зато точная.

— К сожалению.

Она посмотрела на часы.

— Мне надо идти.

И вот тут я почувствовал старую панику. Не ту, с красивыми слезами, а животную: сейчас она уйдёт, а ты останешься со своей новой честностью, как с мебелью, которую купил без доставки. Хотелось схватить её за руку. Сказать: «Не уходи». Сказать: «Я люблю тебя». Сказать всё сразу, слишком поздно, слишком жадно, как человек, который проспал пожар и теперь пытается залить пепел стаканом воды.

Я сказал:

— Можно я тебя провожу?

Вера посмотрела на меня долго. Потом кивнула.

— До входа. Не больше.

Мы пошли к метро. Рядом. Не держась за руки. В этом была какая-то взрослая жестокость: идти рядом с человеком, которого уже потерял, но ещё можешь слышать его шаги.

У турникетов она остановилась.

— Герман.

— Да?

— Ты не плохой.

Я чуть не рассмеялся.

— Сомнительное заявление.

— Ты трусливый. Это хуже в быту, но не приговор.

— Спасибо за юридическую точность.

— Не прячься за шутку.

Я замолчал.

Она поправила шарф.

— Если когда-нибудь будешь писать об этом, не делай меня своей спасительницей.

— Не буду.

— И не делай стервой.

— Тоже не буду.

— И себя не делай героем.

— А кем?

Она посмотрела на меня так, будто ответ очевиден.

— Человеком, который наконец сказал правду, но всё равно опоздал.

Потом она прошла через турникет.

На этот раз я не стоял каменным идиотом. Я смотрел ей вслед и чувствовал боль не как пустоту, а как плату. Иногда честность не возвращает человека. Она просто лишает тебя права дальше лгать о том, почему он ушёл.

Вера оглянулась уже у эскалатора. Подняла руку. Не помахала даже — просто маленькое движение пальцами. Я кивнул.

И всё.

Никакого поцелуя. Никакой сцены, где она внезапно бежит обратно, поезд опаздывает, Бог ставит лайк, а зрители верят, что любовь лечит неврозы. Она уехала в Прагу. Через две недели. Мы переписывались какое-то время. По-настоящему. Без моих исчезновений. Без её попыток вытащить из меня человека ломом. Потом переписка стала реже. Потом прекратилась. Она вышла замуж за чеха с фамилией, похожей на звук падающей посуды. Или за музыканта. Или за преподавателя. Память не сразу определилась, пока новая версия жизни встраивалась в старую.

Но изменилось другое.

Я перестал рассказывать себе, что она меня не поняла.

Это оказалось большим событием.

Гораздо большим, чем если бы она осталась.

Потому что вся моя дальнейшая жизнь строилась на этой удобной фразе: «меня не поняли». Мать не поняла. Отец не понял. Вера не поняла. Друг не понял. Жена не понимает. Ребёнок слишком маленький, потом, видимо, тоже не поймёт. А я такой стою посреди Петербурга, единственный сложный человек в окружении туповатых метеорологических явлений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.