Семь сообщений, которые ты не отправил - Корнелюк Алексей - Страница 11

Я пожал.

Рука у него была сухая, холодная, с шершавыми пальцами. Рука человека, который много чего чинил, кроме главного.

— Я зайду ещё, — сказал он.

Я хотел ответить: «Посмотрим». Хотел защититься. Сделать шаг назад раньше, чем он снова исчезнет. Но вспомнил печенье на столе, снег на его плечах, «я не умел».

— Зайди, — сказал я.

Он кивнул.

И ушёл.

Не всё изменилось после этого. Конечно, нет. В жизни вообще редко что-то меняется одним разговором, если это не разговор с врачом, полицией или беременной женщиной. Отец всё равно иногда пропадал. Всё равно говорил мало. Всё равно забывал даты, путал имена моих проектов, звонил не вовремя и спрашивал про работу с выражением человека, который ищет безопасную тему на минном поле.

Но он стал заходить.

Раз в месяц. Иногда реже. Иногда чаще. Приносил рыбу, которую я не просил. Чинил кран, который я уже собирался менять. Сидел на кухне. Пил чай. Иногда рассказывал какую-нибудь ерунду про гараж. Иногда молчал. Но это молчание больше не было стеной. Оно стало неуклюжей мебелью в комнате, где мы оба всё-таки находились.

Мир хлопнул.

Я снова сидел на нынешней кухне.

Старый ноутбук передо мной. Дождь за окном. Мёртвый телефон рядом с запиской Лены. На экране статус второго черновика изменился:

Отец — отправлено.

Я не сразу понял, что изменилось в квартире.

Потом увидел.

На подоконнике стоял маленький старый ящик с инструментами. Металлический, серый, с облезлой красной ручкой. Я точно знал: раньше его здесь не было. И одновременно знал, что он стоял тут уже шесть лет. Отец принёс его, когда помогал мне менять смеситель. Сказал: «Оставь себе. У меня ещё есть». Врал, конечно. У него всегда было только одно нормальное из всего, и это одно он почему-то отдавал так, будто просто освобождал место.

Я подошёл к ящику. Открыл.

Внутри лежали отвёртки, плоскогубцы, изолента, маленький уровень и пакетик с шурупами. На крышке изнутри была наклейка. Почерк отца, корявый, почти школьный:

Герману. Чтобы не ждал мастера.

Я сел на стул.

И долго смотрел на эту надпись.

Смешно. Не «люблю». Не «прости». Не «я был неправ». Мужчины вроде моего отца не пишут таких фраз, потому что боятся, что бумага взорвётся от нежности. Но «чтобы не ждал мастера» — это, возможно, было его «я рядом». Кривое. Ржавое. С запахом гаража. Но настоящее.

Я закрыл ящик.

Вернулся к ноутбуку.

Осталось пять сообщений.

Вера.

Сашка.

Лена.

Сын.

Я сам.

Следующим был черновик Вере.

Первая строка:

Я тогда испугался.

Я усмехнулся.

Ну конечно.

После матери и отца жизнь, как порядочный палач, решила перейти к любви.

Глава 5

Я тогда испугался

Следующий черновик был Вере.

Я тогда испугался.

Три слова. Даже не сообщение, а огрызок признания. Такая фраза не объясняет ничего, но сразу портит воздух в комнате. Она появляется на экране, и ты уже не можешь сидеть ровно, потому что тело вспоминает раньше головы: мокрые кеды, дешёвый кофе, подъезд без лампочки, её пальцы на твоём рукаве, твоё идиотское лицо, когда нужно было сказать «останься», а ты сказал что-то вроде «ну, как хочешь».

У каждого мужчины есть женщина, про которую он годами врёт себе особенно изящно. Не обязательно первая, не обязательно главная, не обязательно самая красивая. Просто та, рядом с которой он однажды мог стать настоящим, но испугался и выбрал более привычную профессию — быть мудаком с загадочным внутренним миром.

У меня это была Вера.

Я познакомился с ней в книжном на Невском, когда мне было двадцать три, и я ещё носил длинный шарф, потому что считал себя сложным человеком, хотя на деле просто плохо одевался. Я стоял у полки с американской прозой, делал вид, что выбираю книгу, а на самом деле ждал, что жизнь заметит мою глубину и выдаст премию. Вера стояла рядом и листала что-то толстое, с таким видом, будто у неё есть не только вкус, но и план спасения от общего идиотизма.

— Вы тоже берёте книги, чтобы потом поставить их на полку и чувствовать себя лучше? — спросила она.

Я повернулся. На ней был зелёный свитер, волосы собраны кое-как, одна прядь выбивалась и жила отдельной жизнью. Лицо не идеальное — с чуть острым подбородком, тонким носом, внимательными глазами и выражением человека, который не собирается облегчать тебе задачу. В руках она держала Кафку.

— Я беру книги, чтобы страдать профессиональнее, — сказал я.

Она посмотрела на меня пару секунд.

— Слабовато, но засчитаю.

Так всё и началось. Не с молнии, не с музыки, не с судьбы, разлившейся по Невскому сиропом. С плохой шутки, Кафки и её взгляда, в котором было слишком много воздуха для моей маленькой душной жизни.

Мы гуляли по Петербургу так, будто город выдали нам во временное пользование. Набережные, дворы, Сенная, Литейный, мосты, дешёвые кофейни, где кофе был настолько плох, что его можно было использовать как аргумент против капитализма. Вера знала какие-то странные места: двор, где в стене торчал старый металлический крюк; подъезд, где сохранилась плитка с дореволюционными завитушками; маленькую булочную, где продавали слойки с яблоком и женщина за кассой всех называла «родные», хотя явно ненавидела человечество.

Она училась на филфаке, подрабатывала в библиотеке и писала рассказы, которые никому не показывала. Я тогда работал помощником в маленьком рекламном бюро, где главной задачей было делать так, чтобы пластиковые окна звучали как путь к внутренней свободе. По вечерам я рассказывал Вере, что скоро уйду оттуда и начну писать серьёзные тексты. Она слушала. Не верила полностью, но слушала. Это было даже хуже. Когда в тебя верят слепо — можно обмануть. А когда в тебя верят умно, с сомнением и надеждой, приходится либо расти, либо убегать.

Вера умела говорить вещи, от которых хотелось одновременно целовать её и защищаться ножкой табурета.

— Ты всё время играешь человека, которому ничего не надо, — сказала она однажды.

Мы сидели на лавке у канала Грибоедова. Был апрель, мерзкий, мокрый, петербургский апрель, когда город ещё не решил, будет ли жить дальше или просто потихоньку сгниёт красиво. Вода была чёрная. Голуби выглядели как мелкие чиновники после плохого совещания.

— Мне много чего надо, — сказал я.

— Например?

Я пожал плечами. Самый трусливый жест на земле. Плечи вообще придумали для людей, которые не готовы отвечать ртом.

— Не знаю. Свободы.

Вера рассмеялась.

— Какая удобная ерунда.

— Почему ерунда?

— Потому что под “свободой” ты обычно имеешь в виду право ничего никому не объяснять.

Я обиделся. Конечно. Молодой мужчина обижается мгновенно, если женщина случайно попадает в центральную нервную систему его позы.

— А ты хочешь, чтобы я всё объяснял?

— Я хочу, чтобы ты хоть иногда был не литературным туманом, а человеком.

Эта фраза должна была остаться со мной навсегда. И осталась. Просто я, как опытный трус, упаковал её в папку «она меня не понимала» и положил туда, где хранятся все удобные версии прошлого.

Мы встречались почти год. Это был не гладкий год. Там были ссоры, голод, дурацкая ревность, ночные разговоры, её слёзы в парадной, мои исчезновения на два дня, потом сообщения в стиле «прости, завал на работе», хотя никакого завала не было, была только паника от того, что человек подошёл слишком близко. Вера хотела ясности. Не свадьбы, не кольца, не ипотеки, не семейного портрета на фоне финского залива. Просто ясности. А я умел давать всё, кроме неё: иронию, секс, прогулки, цитаты, рассказы о будущем, обещания без даты, нежность на кухне, холод на улице, всё это прекрасное меню эмоционально недозрелого человека.