Ты не заслуживаешь любви (СИ) - Катаева Татьяна Анатольевна - Страница 31

— Ладно, давай, тебе пора, Альбина. Вечером праздник. Иди собирайся, — поднимаюсь я на ноги и натягиваю свои штаны. — Тебе же надо причёску, макияж сделать. Ну, чтобы не опозорить папочку перед кланами.

— Фу, ты невыносим, — сказав это, она хлопает наконец-то дверью. А через каких-то пару минут и вовсе уходит из квартиры.

Я остаюсь один и наконец-то выдыхаю. И что, мне теперь её всю жизнь терпеть? Пиздец, конечно, папочка придумал. Нахуй эти слияния кланов?! Ещё же успеем.

Открываю настежь окно и сажусь на подоконник. Подкуриваю сигару и прикрываю глаза. Затылок вжимается в раму, и я дышу дымом сигареты. Это лучше, чем гарь, что была во сне.

В кармане что-то вжимается в кожу, даже через ткань. Я засовываю руку и достаю серёжки с бриллиантом. Те самые, что были на ней в день смерти. Я установил в них маячок, чтобы всегда знать, где она. Мне так было спокойнее. Полина не знала об этом. Да и если бы узнала, то точно бы их не носила. Характер такой — упёртый.

Был!

Два года прошло, а мне до сих пор мерзко и тошно. Как я мог ей поверить? Она обвила меня вокруг пальца. Заставила поверить, что любит. А сама спала с другими. И если бы не несчастный случай, она бы вышла за меня замуж и продолжала изменять.

Я до сих пор не могу понять, как ей это удалось?! Как я мог ослепнуть? Как мог впустить в себя чувства?!

Я же машина. Но… даже техника иногда даёт сбой. Вот и я сбился с пути.

Я снова в ресурсе. Снова тот же Ахмат, что был до встречи с Ракутиной. Машина для убийства. Гроза всех мафиози.

Прокрутив серьги в руке, снова бросаю их в карман и, докурив сигарету, выбрасываю окурок в окно.

Сегодня помолвка. Съедутся все кому не лень. Два клана решили породниться и подарить этому миру потомство. Пиздец, событие века. Я и так бы мог дать своё семя, нахуй вот этот цирк устраивать. Но папочка не допустит этого. Продолжения рода хочет. Стареет, внуков ему подавай и продолжение империи. А мне похуй.

Принимаю душ и собираюсь быстро. Мне надо съездить в одно место. Надо поставить крест. Вернуть ей подарок. Может, тогда перестанет приходить ко мне по ночам. Заебали эти кошмары. Покоя не дают. Душат. Возвращают раз за разом в тот ад…

Прежде чем машина сорвётся с места, я выкуриваю несколько сигарет. Не помогает. Хоть бери ствол и начинай стрелять хоть куда-нибудь. Даже если в людей. Плевать. Хочу почувствовать хоть что-то. Даже чувство страха пропало. Раньше им хотя бы питался. А после Полины… ровно. Как у мёртвого, когда идёт остановка сердца.

Она умерла и меня с собой забрала, оставив только оболочку. Пустую.

На улице начинается гроза, но меня это не остановит. Я уже решил, что поеду туда. Два года там не был, пора поставить точку.

Два часа дороги, но я их не замечаю. Ни дождя, который лупит по лобовому стеклу, ни фар встречных машин. Только этот чёртов портрет перед глазами. Улыбка. Чужая теперь. Слишком живая для мёртвой.

Машину оставляю у входа. Зонт не беру. Пусть льёт. Мне всё равно.

Погода как назло разошлась, и вместе с дождём поднимается буря. Будто меня пытается ожить. Пробовали — не вышло.

Кладбище встречает тишиной, разорванной дождём. Земля под ногами вязкая, скользкая, как будто сама не хочет меня пускать. Иду быстро, почти злюсь на эти дорожки — знаю дорогу наизусть. Два года прошло, а ноги помнят.

Вот она.

Гранит холодный, тёмный от воды. Портрет — чистый, будто его только что протёрли. Смотрит прямо. Как всегда. Как живая. Улыбается, до костей моих достаёт взгляд из гранита. Так, что хочется либо поцеловать, либо ударить.

— Ну здравствуй, — выдыхаю я, и голос звучит глухо, будто не мой. Голову запрокидываю в небо, будто она оттуда на меня смотрит. Смеётся, наверное. Дождь стекает по лицу. Если это слёзы — плевать. Никто не увидит. Только она.

Достаю серьги из кармана. Маленькие, тяжёлые. Смешно — такая мелочь, а до сих пор хранил. Сколько в них было моего спокойствия. Моего контроля. Моей уверенности, что она никуда не денется.

— Возвращаю, — говорю сквозь зубы. — Мне больше не нужно.

Рука дёргается резче, чем я планировал. Серьги летят в гранит и с сухим щелчком бьются о портрет. О её лицо. О её улыбку. Об её мёртвое сердце.

Я не извиняюсь.

Злость поднимается волной — горячей, удушающей. Я сжимаю челюсть так, что сводит скулы. Стою ровно. Спина прямая. Если кто-то сейчас смотрит — увидит Ахматова. Холодного. Собранного. Каменного.

А внутри…

Внутри всё вопреки.

Вопреки логике.

Вопреки времени.

Вопреки смерти.

— Ты должна была сломаться первой после предательства. После того, как вставила нож в спину. Как вывернула мою душу наизнанку… Но сломался я. Ненавижу тебя за то, что ты сделала. И ненавижу себя сильнее — за то, что всё ещё жду ответа. Ты знала, с кем связалась, — говорю тихо. — Ты знала правила. И всё равно полезла мне под кожу.

Горло сжимает. Не даю этому выйти. Ни звуку. Ни слабости.

Предательство — это не когда уходят. Предательство — это когда остаются навсегда.

Ты осталась во мне. Как ожог. Как шрам. Как болезнь, к которой привыкаешь, но которая всё равно убивает медленно.

Я бы простил, если бы ты выжила. Я бы наказывал тебя, сколько смог. Пока бы ты не полюбила по-настоящему. Но ты выбрала самый подлый вариант — умереть.

Дождь усиливается. Стучит по камню, по моим плечам, по голове. Смывает злость, но не боль.

— Знаешь, — усмехаюсь криво, — я всё равно женюсь. Два года назад я так и не дошёл до ЗАГСа. Что ж, в этот раз дойду. И ты не сможешь меня остановить.

Тишина в ответ. Ей не больно. А мне…

— Только не думай, что ты победила, — добавляю уже жёстко. — Ты меня не сломала. Ты просто… — делаю паузу, — показала, где у меня сердце, и забрала его с собой.

Я разворачиваюсь резко. Хватит. Если останусь ещё хоть минуту — сорвусь. А мне нельзя. Я больше не имею права.

Ухожу, не оглядываясь. Дождь продолжает лить.

А она, как всегда, остаётся.

Глава 34. Даниил

Любовь не сделала их лучше. Она сделала их уязвимыми.

— Даниил, что за вид? Гости уже стали прибывать, а ты был непонятно где, — на входе в особняк сразу же останавливает меня мать. Владлена Геннадьевна вся при параде, у неё сегодня праздник — у сына помолвка. Вай вай вай, счастье-то какое.

Но у меня вовсе мысли не о том. Теперь, когда я смотрю на мать, думаю о том, зачем она ту шлюху притащила к нам в дом. Ведь если бы её тут не было, я бы никогда не научился чувствовать.

Познание — это свет. Чушь. Познание — это тьма. Потому что ты не хотел, но вселенная решила дать тебе возможность почувствовать.

— На, вот, тебе, Даня, познай, что такое любовь, — тихо шептал дьявол мне на ухо, — но помни: когда ты будешь максимально уязвим, я отниму её у тебя.

Ох, как я мог допустить такую ошибку?! Как я смог ей поверить?! Играла? Умело. Но чёрт возьми, эта сука под кожу пробралась. Смогла же, тварь. Правильно отец говорил — такие за деньги на всё пойдут. И она знала, что делала. Сопротивлялась наигранно. Потому что я бы не клюнул по-другому. Не повёлся. В лес за мной пошла. Ресницами хлопала, запахом своим соблазняла. Стреляла умело… Готовилась, наверное. Впечатлить Даниила Ахматова тяжело.

— Проблемы, мама? Всегда можно перенести, — стягиваю с себя мокрую курточку и тупо бросаю на пол. С волос стекают остатки дождя. И вот отдал ей последнее, что мне принадлежало, и всё равно — ничего не изменилось. Сидит под рёбрами.

Тварь! Ненавижу!

Ей повезло, что она сдохла при том пожаре со своим ёбарем. А иначе… Его бы по кускам резал. Медленно. С наслаждением. Начал бы с члена, который он всовывал в мою Полину.

Мою?!

Резко смеяться начинаю. Мать смотрит на меня, как на ненормального. Будто я не человек вовсе. Монстр какой-то. Но разве есть во мне хоть что-то человеческое? Вряд ли. Хотя нет — точно ничего не осталось.

Мать делает шаг ближе. Слишком близко. Я чувствую её запах — дорогие духи и что-то кислое. Страх? Нет. Раздражение.