Пламенев. Книга IX (СИ) - Розин Юрий - Страница 10

Тем не менее после четвертого использования пламени по жилам пошла знакомая сосущая пустота. Пока еще «фантомная», лишь намекающая на приближающийся конец, но я понял, что больше семи-восьми таких ударов этот вечер мне не даст. Значит, тратить их надо было только на то, что иначе кончилось бы поражением, а все остальное тянуть телом и железом.

Это и стало моим единственным козырем. Я не мог переиграть противника в скорости и не мог закрыть все линии атаки. Но я мог давить. Тяжелый клинок, выносливость тела. Я попер вперед, не давая ему взять удобный ритм, заставляя тратить тени на защиту, а не на атаку, и в какой-то момент почувствовал, что он начинает играть от обороны.

Тени теперь чаще вставали стенкой между нами, чем заходили мне за спину. Он экономил, перестраивался, искал, как сбить мой накат, и не находил, потому что накат шел не от хитрости и финтов, а просто от того, что я не собирался останавливаться.

На восьмой минуте я его дожал. Поймал в коротком окне между связками, когда обе его тени ушли прикрывать фланги, и вошел в центральную зону с наполненным пламенем клинком. Мой восьмой настоящий выброс за бой, и я знал, что это последний.

Алое полыхнуло во всю длину лезвия. Он вскинул кинжалы в крест, принял удар, но сорокакилограммовый меч с духовным наполнением вмял его в песок, сбил с ног, выбил воздух. Кинжалы отлетели в сторону. Зал взревел, и купол отозвался долгим гулом. Судья поднял флаг.

«Пламенев» победил Мага Первого Круга. Для арены это было событие, и трибуны бесновались, а где-то наверху уже считали, как взлетят ставки на меня после этого вечера.

Я же стоял над поверженным Яном и знал, что победа нечистая.

Увидел это за полминуты до конца — отчетливо, как видят при вспышке. Был момент незадолго до развязки, когда я заметил, как тени вдруг загустели, став непроглядно-черными, и полыхнули таким плотным Духом, что позавидовала бы даже Наташа.

Но уже в следующее мгновение это исчезло. И я понял, что это не была осечка при попытке использовать какой-то козырь. Это было начало инстинктивного использования этого самого козыря, а затем совершенно осознанный отказ от него.

Зачем, я не знал. Но знал твердо: покажи он то, что решил скрыть, на песке сейчас лежал бы я. Гарантированно. И от этого знания победа делалась пустой изнутри, как орех без ядра.

Флаг подняли за меня, ставки взлетят за меня, в зале гремело мое имя, а правда боя осталась понятной только нам двоим и, возможно, нескольким самым внимательным зрителям. И правда эта была не в мою пользу.

Я не привык к таким победам и не хотел привыкать. Драка, в которой противник тебя пожалел, хуже честного поражения, потому что поражение можно отыграть, а жалость не отыграешь ничем.

Тем не менее отказываться от победы было бессмысленно. Этого все равно никто бы не принял, ведь все видели результат, и пострадали бы мы оба. Я подал ему руку, и он принял ее, поднимаясь и отряхивая песок с плеча.

Сквозь прорези маски на меня смотрели глаза, в которых не было ни досады проигравшего, ни торжества того, кто поддался нарочно. Спокойные глаза, в которых, помимо прочего, я прочитал, что он меня тоже узнал. Впрочем, и не удивительно.

Мы снова не сказали друг другу ни слова. Разошлись по своим аркам под рев трибун.

В служебном коридоре я стащил маску, и холодный после купола воздух обжег мокрое лицо.

Переоделся, меч повесил на плечо, которое после боя ныло, а место на лопатке, куда достала тень, наливалось тупой болью, обещая к утру синяк в полспины. Ян ждал у поворота, уже без маски: рыжие волосы торчали мокрыми от пота вихрами, и веснушки на бледном после боя лице проступали резче обычного.

— Интересный стиль, — сказал он, — для пикового Сердца.

В его устах это «Сердце» прозвучало с легким нажимом. Похоже, он не верил, что это было возможно.

— Интересный стиль, — ответил я в тон, — для первокурсника.

Он чуть качнул головой, не подтверждая и не отрицая. Между нами повисла пауза, в которой оба знают больше, чем сказано, и оба решают, тянуть ли ниточку дальше. Тянуть ее посреди служебного коридора, где сновали чужие, было нельзя, да и не хотелось так.

— Знаю одно место рядом, — сказал я. — Там делают малиновые пирожные. После такого боя самое то.

Он смотрел на меня секунду, потом коротко кивнул:

— Идем.

Заведение и впрямь было в двух шагах от арены: маленькое, теплое, с запотевшими окнами и стеклянной горкой у входа, за которой рядами стояли пирожные. Хозяйка ни капли не удивилась двум парням, от которых пахло потом и песком.

Мы взяли пирожных и чаю, сели в углу у окна. Малиновое оказалось из тех, что ешь и забываешь, зачем пришел: кисло-сладкое, с тонкой прослойкой, тающее. Ян съел свое в три укуса и потянулся за вторым, а я вдруг увидел и осознал, что он еще совсем мальчишка. И весь его собранный, взрослый стиль остался там, на песке.

— Ты слишком открываешься, когда идешь корпусом в атаку, — начал он, облизнув с пальца крем. — Правый бок голый. Раз пять за бой. Под Мага со скоростью это смертельно.

— Знаю, — сказал я. — Не успеваю вернуть защиту. Меч тяжелый, инерция большая.

— Так не возвращай меч — возвращай корпус. — Он показал ребром ладони, развернув кисть. — Шаг ставь короче, разворачивайся на опорной, тогда бок уходит с линии сам, и меч можно не дергать назад. Тебя в тренировочном на этом и ловили тени, помнишь? Снизу, в опору.

— А ты, — сказал я, отодвигая полупустую тарелку и делая глоток горячего чая, — слишком ровно держишь паузу после разворота на левой. Всегда один вдох. По ней тебя очень легко читать. Я понял, кто ты, по одной этой паузе.

Он замер с пирожным у рта. Потом усмехнулся — в первый раз за вечер по-настоящему.

— Знаю, — передразнил Ян. — Привычка, от которой никак не могу избавиться. Но никто раньше не вылавливал так быстро.

— Сбивай счет. Иногда держи вдох, иногда руби сразу, тогда паузу нечем будет мерить.

Он подумал, кивнул, словно занес в память на потом. И мы пошли дальше: я говорил про его тени, про то, что нижняя, идущая в опору, выходит всегда чуть раньше верхней, и, если знать это, ее можно встречать заранее; он — про мой замах, про то, что я выдаю направление плечом за миг до удара, и хороший боец это видит.

Мы разобрали бой по косточкам, обмен за обменом, и спорили, и показывали руками над столом, сдвинув в сторону чашки. Хозяйка из-за стойки косилась на двух парней, что рубятся вилками для пирожных, как мечами.

Говорил он чисто, так же как дрался: по делу, без рисовки. Только об одном не сказал ни слова: о том окне незадолго до конца, когда он показал больше, чем за весь бой до этого. А я не спросил.

Спросить, значило вытащить наружу то, что мы оба держали в уме и оба решили пока не трогать, а в этом нашем разговоре было правило вроде того, что в тренировочном зале: лишних слов не нужно. Он не объяснял, почему отдал победу. Я не лез.

Может, проверял меня. Может, не хотел светить все, что умеет, на песке под чужими взглядами. А может, ему, как и мне, просто интереснее было драться так, не показывая всего, но с равным.

Когда от пирожных остались крошки, а чай остыл, я поймал себя на простой мысли. Месяц назад в тренировочном зале мы были двумя чужими сильными одиночками, которые прощупывали друг друга молча.

Сегодня за этим столом, с чаем и малиновым кремом, между нами уже не было той стены. Не союзники еще и не друзья, до этого было далеко. Но граница, та, что делит людей на чужих и своих, за этот вечер сдвинулась в сторону своих.

Мы вышли в холодную декабрьскую ночь. У перекрестка он мотнул головой, мол, мне туда, и пошел прочь. Невысокий, рыжий, руки в карманах — ничем не похож на бойца, который совсем недавно держал меня на грани поражения. Я смотрел ему вслед и думал, что у этого мальчишки есть что-то, чего он не показал ни в зале, ни на арене, ни за столом.

Однажды я, наверное, это увижу. И в этот момент нам лучше быть на одной стороне.