Восхождение Морна. Том 5 (СИ) - Чичерин Ярослав - Страница 11

Тем временем бита свистнула и прилетела Подавителю в рёбра. Он пошатнулся, зона мигнула, и на долю секунды дар вернулся в полную силу, выдав чёткую картину: рёбра справа повреждены, левое колено подгибается, резерв на треть. Я бы улыбнулся, но лицо уже давно перестало подчиняться таким сложным командам.

— Вали его! — рявкнули с трибун, и адресовано это было всем сразу, мне, Сизому, может даже Потапычу на всякий случай, потому что толпа уже не разбирала, кто есть кто, она просто хотела крови, и мне было сложно её за это осуждать.

Огневик рванулся ко мне в последний раз. Пламя в ладонях сгустилось, потемнело — он решил пробить ближний бой одним мощным ударом, плюнув на последствия, потому что терять ему было уже нечего.

Ходок вложил в этот удар всё, что оставалось, и будь я чуть медленнее или чуть менее упрямым, он бы попал. Но я перехватил его руку, развернул, ударил коленом в живот. Когда он согнулся — добавил локтем по затылку. Грязно, коротко, без красоты. Он рухнул на одно колено, печать мигнула, огонь в ладонях потух, а мне пришлось схватиться за собственный бок, потому что рёбра после этого финта орали на меня громче, чем Сизый на трибуны.

Подавитель остался один. Ходок замахнулся клинком, но Сизый нырнул ему под руку, так низко, что когти чиркнули по песку, проскользнул за спину и ударил битой снизу вверх, вложив в удар всё тело, всю злость, которую копил с того момента, как увидел меня на коленях с мечом вместо костыля.

Бита прилетела в подбородок. Шипы впились в кожу, голова запрокинулась, глаза закатились. Подавитель рухнул на песок, клинки выпали из разжавшихся пальцев и глухо ткнулись в песок рядом с ним.

Сизый стоял над ним, тяжело дыша. Перья торчали в разные стороны, на клюве запеклась кровь, бита в руках мелко подрагивала. Он посмотрел на лежащего Подавителя, потом на меня, и я видел, как дёрнулся клюв, будто по привычке хотел выдать что-то громкое, дурацкое и совершенно неуместное.

Но не выдал.

— Это тебе за братана, — хрипло произнес он, отходя от своего противника.

Зона подавления схлопнулась в ту же секунду, и дар вернулся с такой силой, будто открыли кран, который пережимали весь бой. Информация хлынула потоком: огневик на одном колене, печать едва тлеет, резерв на донышке, ядро трещит по швам от перегрузки таблеткой. Он не мог драться, даже если бы захотел. Тело — да, тело ещё стояло, но магии в нём осталось меньше, чем воды в колодце посреди пустыни.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом на своего коллегу, который лежал на песке и не двигался. Потом снова на меня, и я видел, как решение прошло по его лицу, медленно, тяжело, потому что этот мужик не из тех, кто складывает руки, пока может сжимать кулаки. Но он был профессионалом, а профессионал отличается от фанатика тем, что знает, когда бой окончен.

Огонь в его ладонях погас. Печать перестала мерцать. Он медленно поднялся, опустил руки и посмотрел мне в глаза.

— Достаточно, — устало произнёс он. — Вы победили.

Я хотел сказать что-нибудь достойное. Что-нибудь такое, что потом пересказывали бы в тавернах, красивое и мудрое, от чего старики кивали бы головами, а молодые девки вздыхали. Но у меня были сломаны рёбра, левый глаз заплывал, и единственное, на что хватило красноречия, было:

— Хороший бой.

Огневик фыркнул, и в этом фырканье было что-то похожее на усмешку.

— Бывали и получше, — он сплюнул кровью на песок, посмотрел на неё с каким-то отстранённым интересом, а потом снова на меня. — Но ты дерёшься не как аристократ. Откуда у тебя такая…кхм… уличная техника?

— Тяжёлое детство.

Он хмыкнул, и уголок его рта дёрнулся, совсем чуть-чуть, и в этом не было злости, только усталое признание одного бойца другим.

— Тяжёлое детство, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Ладно. Живи, студент. Но если когда-нибудь захочешь нормальный спарринг, без трибун и без этого балагана, найди Грача в Нижнем квартале. Грач — это я.

Он развернулся и пошёл к напарнику, тяжело и устало, но держа спину прямо.

Арена молчала ровно одну секунду.

А потом взорвалась так, что показалось, будто деревянные трибуны наконец сдадутся и сложатся внутрь, похоронив под собой всех, кто на них сидел. Люди вскакивали с мест, орали, обнимались с незнакомцами, топали ногами так, что доски ходили ходуном. Кто-то опять забрался на перила и размахивал уже не рубахой, а чужой курткой, которую стащил у соседа, и сосед это видел, но ему было плевать. Где-то на левом секторе начали скандировать «Морн!», и скандирование расползалось по рядам, захватывая ряд за рядом, как пожар.

Я стоял посреди арены, держась за бок, и слушал, как тысячи человек орут мою фамилию, и это было приятно, лестно, и всё такое, но если бы кто-нибудь прямо сейчас хлопнул меня по плечу, я бы, скорее всего, упал и больше не встал.

Так что я не стал дожидаться поздравлений, развернулся и пошёл через арену. Мимо подавителя, мимо Сизого, который стоял с таким лицом, будто сам не мог поверить в то, что только что сделал. Мимо Коля, вмятого в борт. Шёл к маленькому чёрному комку на жёлтом песке, который лежал и не двигался.

Не знаю, как это выглядело со стороны. Наверное, паршиво — окровавленный парень, который ковыляет через арену, держась за бок, к дохлому на вид коту. Но трибуны затихали по мере того, как я шёл, ряд за рядом, будто звук выключали постепенно, от ближних к дальним. Люди видели, куда я иду, и видели, как я иду, и почему-то переставали орать.

Себастьян лежал на боку, лапы вытянуты, хвост безвольно распластан по песку. Серебристая шерсть на морде потускнела, и если бы не слабое движение рёбер, я бы решил, что опоздал.

Я опустился на колени, и рёбра впились в лёгкие так, что перед глазами поплыли чёрные пятна. Стиснул зубы, наклонился, осторожно подсунул ладони под маленькое тело. Кот оказался легче, чем я ожидал, и теплее, а когда я поднял его и прижал к груди, то почувствовал под пальцами слабое биение ядра-осколка — тоненькое, частое, упрямое.

Люди замолчали. Не потому что кто-то попросил, а потому что толпа, при всей её шумности и жадности до крови, иногда чувствует, когда нужно заткнуться. Это был один из таких моментов.

Себастьян шевельнулся в моих руках. Один глаз, золотой, мутноватый, медленно приоткрылся, нашёл моё лицо и задержался на нём. Кот не мог говорить — связь фамильяра работала только с хозяином, а хозяином был Грач, не я. Но мне не нужны были слова, чтобы прочитать этот взгляд. Спокойный, усталый, с тенью чего-то похожего на благодарность, и вопрос в нём читался яснее любой речи: мы справились?

— Победили, — тихо сказал я.

Глаз закрылся, и из глубины маленького чёрного тела поднялось мурлыканье. Тихое, еле различимое, скорее вибрация, чем звук — я чувствовал его ладонями, сквозь израненные пальцы, сквозь боль и усталость, и это было, пожалуй, лучшее ощущение за весь день, хотя конкуренция, надо признать, была невысокой.

Краем глаза я заметил Грача. Он стоял над напарником, но смотрел не на него, а на нас. На меня, на кота в моих руках, и лицо у него потемнело, стало замкнутым.

Он видел, как его фамильяр мурлычет в чужих руках, как жмётся к чужой груди, и понимал то, что понимал бы любой маг на его месте: связь, которую он считал прочной, только что дала трещину. Не разорвалась, нет — Себастьян по-прежнему был его. Но кот, который выбирает, к кому прижаться после боя, уже наполовину не твой. Грач смотрел на это секунду, может две, а потом молча отвернулся и занялся напарником.

На трибунах кто-то захлопал. Один человек, медленно, ритмично. Потом второй, потом десяток, потом сотня, и звук нарастал, ширился, заполнял арену, пока не стал такой стеной, от которой задрожали перила и заскрипели доски, а пыль поднялась в воздух золотыми столбами в косых лучах вечернего солнца.

Сизый подошёл и встал рядом. Молча. Впервые за всё время, что я его знал, не сказал ни единого слова — просто стоял, тяжело дыша, бита опущена, перья на загривке мелко подрагивали.