Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 22

И это для него — прекрасное самочувствие.

Просыпаясь по утрам, он приоткрывает глаза. Во сне он успевает забыться, и в краткий миг на грани пробуждения готов поверить в чудо. Он зевает. Осторожно, проверяя, приподнимает голову. Вроде бы не так уж скверно. Но едва он встает, яд приходит в движение, расползается по всему телу, как смог над городом, густыми тучами, и, не успев отойти от кровати, больной валится снова. И все возвращается: недуг, которому нет конца, каждое утро — мысль о том, что эта часть жизни кончится только вместе с самой жизнью.

И это для него — только он никому не скажет — прекрасное самочувствие.

Каким-то образом кровь Генри поможет Уильяму. Так говорит врач. Он прочел статью о новейшем изобретении коллеги из соседнего штата: аппарат вытягивает плазму донора и напрямую перекачивает ее в вену больного. Вливание здоровой крови укрепляет иммунную систему и останавливает развитие болезни. Один аппарат на всю страну. Экспериментальная фаза, пока еще рано судить об эффекте, но пациенты уже толпами нахлынули к чудо-доктору. Несколько телефонных звонков от нужных людей и наличные позволили Уильяму обойти очередь. Ему нужен здоровый донор. Раз в месяц придется ездить на переливание.

Генри сразу же согласился принять участие в эксперименте. Для него это было счастье — наконец-то он поможет другу чем-то существенным, а не разговорами и сочувствием. Отдаст кровь, которая перейдет в тело Уильяма. Генри сам превратится в чудодейственное лекарство.

Утром они встретились на станции. Уильям был сдержан, чуть ли не застенчив. Генри радостно обнял друга, будто давно не видел. В заднем кармане брюк у него лежало письмо от врача — его кровь оказалась чистой, никаких вредных примесей, никаких инфекций. В рюкзаке пакет с пирожными, два стаканчика кофе, утренняя газета, книга, заботливо обернутая в коричневую бумагу, и несколько журналов. Можно подумать, им ехать целый день, а не час всего, до другого берега.

Уильям опустился на первое же свободное сиденье и прикрыл глаза. Генри сложил газеты и журналы у себя на коленях. Звонок. Проводник дает сигнал. Поезд въехал в темный лабиринт подземных тоннелей, проложенных под городскими улицами. Генри включил свет над головой, сорвал крышку с пластикового стаканчика и выпил кофе.

— Проголодался? — спросил он, для пущего соблазна похрустев пакетом с пирожными, но Уильям даже не шелохнулся, хотя зрачки двигались под сомкнутыми веками. Притворялся, будто спит?

Электричка остановилась в самом центре гетто, а потом устремилась на север вдоль берега реки. Остановка за остановкой, крошечные городишки, вместо станции — навес, автоматы с кофе и будки платных телефонов вдоль рельсов. Генри только сейчас разглядел огненного цвета листву на деревьях. Это поразило его: лето наступило и прошло, а он даже не заметил смену времен года.

Зацепился взглядом за дату на газете и начал обратный отсчет: девять месяцев с тех пор, как Уильям впервые лег в больницу. Кажется, это было только вчера, нет — вечность тому назад, с тех пор и жизнь Уильяма, и жизнь Генри изменились до неузнаваемости. Скоро уже год. Уильяму ни к чему знать, о чем врач нашептывал Генри в больнице: на тех лекарствах, которыми сейчас располагает медицина, он протянет не более полутора лет. Генри хранил информацию в тайне от всех, кроме Сьюзен. Не хотел добивать друга окончательным приговором.

Полпути проехали.

Новое лечение казалось панацеей. Лишь бы не слишком поздно. Вопреки протестам Сьюзен и Генри, Уильям оставил работу, оформил инвалидность. Почти все время проводил взаперти в своей квартире. Даже дальние знакомые стали подмечать в нем перемены. Он стал менее вспыльчив, порой бывал даже благожелателен, но рассеян. Посреди общего разговора вдруг разражался монологом — неуместным, бессвязным, как бред. Без предупреждения отказало одно легкое. Его подлатали. Несколько месяцев Уильям жаловался, что зрение слабеет, потом ослеп на левый глаз. Впервые в жизни он надел очки — в черепаховой оправе. Они придавали его лицу интеллигентный отрешенный вид. Дымчатые стекла скрывали глаза. Но Генри все же различал замедленное движение левого века: оно дергалось один раз, пока веко здорового глаза смаргивало дважды.

Наедине с собой Генри зажмуривал один глаз и пытался понять, как теперь видит Уильям. Приходилось поворачивать голову, чтобы посмотреть вбок, и вплотную подходить к уличным указателям или рекламным щитам, иначе слова расплывались. И все же этого было недостаточно: в отличие от Уильяма, он не терзался страхом потерять второй глаз, ослепнуть, сделаться инвалидом.

За окном поезда на другом берегу реки виднелись деревни: обшитые белыми досками дома, аккуратные лужайки, шпили, поднимавшиеся к голубому безоблачному небу над покатыми шиферными крышами церквей. Глубоко вздохнув, Генри закрыл глаза. Даже здесь, внутри вагона, его ноздрей словно касался прозрачный, чистый воздух.

До болезни Уильяма Генри не осознавал, что поездки в загородный дом стали для него единственным источником мира и спокойствия. Теперь по выходным, где бы он ни был, он до рассвета не мог уснуть под завывание автомобильной сигнализации и полицейских сирен. Чем дольше Генри безвылазно сидел в городе, тем больше город превращался в планету будущего, где воздух состоял из отчетливо различимых частиц пыли и выхлопных газов. Преступность, постоянная бдительность, вечные неудобства, непосильные расходы, хрустящие под ногами панцири тараканов, крысы, проносящиеся по тротуару, порой у самых его ног — как надоело все это!

Он тосковал не только по отдыху за городом вместе с Уильямом, но и по четкому, словно ритуал, расписанию: каждую пятницу, ровно в четыре, отъезд; необъятный простор пашни, моря, неба; знакомые продавцы — в городе он не был знаком с продавцами; особые звуки, ночного дома — шорохи, скрип ставни на ветру. Чувствуешь себя, как в чреве огромного животного. В последние восемь лет работа и квартира стали для него лишь скучными паузами между уикэндами, двумя днями блаженства в загородном доме, которыми завершалась каждая неделя. Он мечтал, чтобы эта радость длилась всю жизнь.

Но почему-то, предложив перед выпиской из больницы съездить туда, Уильям больше не возвращался к этому разговору. Сначала Генри предполагал, что Уильям просто собирается с силами, а потом они вновь проведут выходные за городом, однако теперь Уильям поговаривал об отпуске, даже о поездке в Европу, но ни разу не позвал в дом на берегу. Генри скучал по дому, но в то же время ему стало как-то легче: с тех пор как Уильям пообещал включить его в завещание, первоначальное блаженство было непоправимо нарушено. Теперь он не мог представить себе, как они вернутся, как он расставит книги и фотографии на привычных местах в «своей» комнате, а после того, как Уильям ляжет и уснет, спустится по лестнице и до рассвета просидит в кресле у окна гостиной — будет сидеть и думать, что все это когда-нибудь перейдет в его руки. Под внимательным взглядом Уильяма он каждую минуту будет ежиться от смущения.

Последний раз они побывали в доме перед Новым годом, за две недели до того, как Уильям лег в больницу. Рождественские каникулы Генри провел у родителей и только что вернулся, голова его слегка кружилась от клаустрофобии: женатым братьям выделили по комнате, а ему предоставили узенький диванчик в гостиной. Прямо в аэропорту он сел на автобус и, даже не заглянув к себе домой, поехал в дом на берегу, нетерпеливо отсчитывая остановки.

Чем дальше тот последний уикэнд отодвигался в прошлое, тем более совершенным становился он в воспоминаниях Генри: пять дюймов свежевыпавшего снега, холодная зимняя ночь, луна и мерцающие новогодние огни, разноцветные блики на соседских газонах. Уильям думал, что у него начинается грипп, он тяжело опирался на руку Генри, когда они вышли на послеобеденную прогулку. Под ногами — мягкая перина, перед лицом пар от дыхания смешивался с сигаретным дымком — Уильям курил — они оба словно плыли в облаках.