Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 14

Врач передал папку Уильяму, чтобы тот мог сам прочесть данные анализов, но цифры ничего ему не говорили. Месяцами он следил, как падают жизненно важные факторы, от трехзначных чисел до двухзначных. Еще немного — и ничего не останется, последние уцелевшие клетки крови будут плавать в плазме, похожие на еле различимые в тумане фонарики. Раз в неделю он ложился на койку и ему вводили какое-то экспериментальное лекарство, но весь эффект сводился к легкому жжению, с которым раствор струился в вену. Другого лечения не было, а потому Уильям цеплялся за визиты к этому врачу, как за единственную поддержку — так, давно наладив свою жизнь, он продолжал посещать психотерапевта, потому что боялся вовсе отказаться от них: а вдруг что-то не сложится, и специалист понадобится снова.

Перед осмотром доктор расспрашивал Уильяма, как идет жизнь. Если Уильяму нечего было ответить, доктор сам рассказывал ему о других пациентах — то о случаях чудесного исцеления, то о самоубийствах, обставленных, словно свадьба: свечи, цветы, музыка, близкие друзья. Иногда врач вспоминал свои сны. Он говорил, что ему грезятся воскресшие пациенты, их ауры, ослепительно яркий свет — эти сны граничили с религиозными видениями. Или снился кошмар: он падает в пропасть, тщетно цепляясь за веревку…

Когда доктор заговаривал о себе, Уильям невольно ежился. Ему не хотелось знать о сомнениях и страхах этого человека и тем более — о его снах. Чем более человечным представал перед ним врач, тем меньшей властью наделял его Уильям, а больному требовалась вера в магические силы, способные исцелять. И сколько бы доктор ни просил, Уильям отказывался обращаться к нему по имени.

— Так, посмотрим, — произнес врач, жестом указывая на кушетку. Уильям разделся догола и лег на живот. Повернув голову, он различал за окном неровный ряд жилых домов и уголок чистого синего неба.

— Славный денек, — сказал он. Легкий ветер раздувал занавески.

Доктор что-то буркнул, стараясь не отвлекаться от своего дела. Уильям расслабил мускулы, пока врач обследовал железы: его руки ощупывали уплотнения и двигались дальше, прежде чем Уильям успевал спросить, что там такое. Опытные пальцы прошлись по язвам на спине, очертили их края; ногти поскребли присохшую корочку кожи. Уильям с редкой для него покорностью подчинялся этим прикосновениям. Повернувшись на спину, он широко раскрыл глаза и не сморгнул, когда фонарик приблизился почти вплотную к его зрачкам. Потом доктор проверил уши, нос и под детское «а-а-а» заглянул в горло. Спазм стиснул грудь в тот самый момент, когда врач прислушивался к сипу и свисту в легких.

— Никаких сигарет! — решительно произнес он, вонзая иглу, чтобы взять кровь. Уильям отвел глаза, пьянея от наслаждения, мечтая, чтобы процедуры длились как можно дольше. Заученный распорядок обследования образовывал волшебный круг — пока он в руках врача, с его телом не случится ничего дурного.

Врача Уильям не стеснялся. Он не раздевался перед друзьями, боясь увидеть на их лицах страх и отвращение. Но доктор видел такие язвы, каких Уильям и вообразить себе не мог; он наблюдал страдания и смерть сотен пациентов. Не дрогнув, он изучал тело Уильяма, каждой болячке давая определение — опухоль, сыпь, микробы, вирусы — и таким образом болезнь отделялась от его плоти, с названным по имени недугом можно было совладать. Только дома Уильям краснел при воспоминании о том, что врач притрагивался к нему деловито и равнодушно, точно так же, как проводил рукой по рентгеновским снимкам. Можно подумать, кожа — лишь внешняя поверхность, скрывающая глубоко спрятанные изъяны, и его тело никогда не было привлекательным.

Уильям поднялся с кушетки. Доктор, повернувшись к нему спиной, мыл руки над раковиной. Он всегда отворачивался, когда Уильям начинал одеваться, словно в этот момент Уильям вновь становился хозяином своего тела.

— Через две недели? — полувопросительно произнес доктор.

— Да, — ответил Уильям, натягивая джинсы. Со шнурками пришлось повозиться, чтобы затянуть потуже. На языке вертелся вопрос, но можно ли его задать? В кабинете врача Уильям приучал себя к дисциплине, он не вскрикнул, не заплакал, выслушав смертный приговор, не жаловался на бесконечные анализы и неизвестные перспективы, не выказывал тревоги — разве что дрожь рук, внезапная сухость в горле, быстрое движение зрачков могли его выдать. Уильям сам установил себе такие правила. Из-за двери часто доносились вопли и рыдания пациентов, истерические голоса. Порой доктор выскакивал в приемную, трясясь от ярости и бессилия. Уильям с самого начала старался понравиться доктору, очаровать его почтительностью и сдержанностью. Чем лучше он себя ведет, тем больше участия заслуживает.

Но один вопрос мучил его постоянно. Уильям не решился задать его медикам в больнице, не выдавил его из себя за все недели, пока посещал этого врача. Он хотел знать, сколько ему осталось. В кино пациентам то и дело говорят, что им осталось жить полгода, год. Эти даты медики произносят с такой уверенностью, словно судят по безошибочным приметам. А его симптомы тоже что-то подсказывают доктору, о чем тот умалчивает? Алан погиб за несколько недель. Едва появились первые признаки болезни, его тело буквально растаяло, словно провалилось внутрь. А некоторые пациенты, ждущие в приемной, протянули несколько лет и не так уж плохи. Нужно знать наверняка.

Уильям аккуратно завязывал шнурки, не поднимая глаз.

— На что можно рассчитывать в такой ситуации? — спросил он, и даже этот расплывчатый вопрос показался ему бестактным.

Заскрипели колесики. Раскачиваясь в кресле, доктор медлил с ответом. Уильям выпрямился, но так и не сумел поглядеть врачу в глаза.

— Я буду работать, пока мы не подберем лечение. Уверен, лекарство в конце концов найдут, когда — не берусь предсказывать. Нужно ждать и вести наблюдение. Надежда есть, — голос его звучал искренне, бодро, но пальцы вцепились в карандаш, словно в рукоять кинжала.

— Но я имел в виду — для меня, — уточнил Уильям, избавившись наконец от застенчивости. На столике для анализов стояло пять склянок с кровью, которую врач только что взял у него, в каждой склянке резиновая пробка своего цвета. Кровь стала темнее, чем прежде, почти черная, густая, она не текла, а ползла по трубке, как слизь.

— Я не знаю, от чего это зависит, — признался доктор. — К несчастью, в большинстве случаев это игра генов.

— Значит, ничего не поделаешь, — вздохнул Уильям.

Доктор аж вспыхнул, глаза загорелись:

— Я никогда не сдамся. У вас есть шанс. У меня сотни таких пациентов, как вы.

— Я благодарен за вашу заботу, — вежливо произнес Уильям, словно благодарил за ужин. В дверях врач крепко пожал ему руку — это входило в обряд, — а потом вдруг притянул к себе, почти обнял:

— Всего хорошего, — пожелал он.

— Всего доброго, — откликнулся Уильям. Это прикосновение было ему неприятно: от врача — он впервые заметил — несло дешевым одеколоном.

В приемной уже осталось не так много пациентов. Кто читал газету, кто уставился в пространство. Один в ожидании барабанил пальцами по серебряной рукояти трости: тук-тук-тук. Стопы в вязаных тапочках, по краям проступили кровавые пятна. Из штанин джинсов торчат ссохшиеся, деревянные на вид конечности, похожие на кукольные.

— Привет! — окликнул Уильям кукольного человечка, желая хоть малость его подбодрить, но в тишине голос прозвучал чересчур резко. Человечек дернулся и даже не попытался улыбнуться в ответ. Несколько голов обернулось к Уильяму, но никто не отреагировал. Казалось, он движется в замедленной съемке, приемная зависла вне времени, или иначе: он вошел в музей восковых фигур. Вокруг манекены — неподвижные, ненастоящие. Единственный живой человек — медбрат, трубка телефона прижата к уху, что-то записывает в тетрадь.

— Через две недели, — сказал Уильям медбрату, и тот, пролистав календарь — 22 марта, 23, 24, — добрался до 6 апреля. Каждый листок календаря был испещрен именами.

— До встречи, — сказал медбрат, добавляя имя Уильяма к списку, занимавшему уже полстраницы. Телефон звонил непрерывно. Очередной пациент вошел с улицы и устремился к стойке регистратора, оттолкнув Уильяма. Доктор выглянул из кабинета, пригласил зайти лысую женщину. На Уильяма он покосился так, словно спрашивал, почему тот еще здесь.