"Фантастика 2026-124". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - "Касим" - Страница 13

Дорога домой началась с петушиного крика. Солнце ещё только показалось над лесом, а наша облезлая птица уже набрала воздуха в тощую грудь и выдала такое «кукареку», что Рейн спросонья чуть не выронил вожжи, а Ивен ударился головой о край телеги. — Чтоб тебя, — пробормотал он, потирая лоб. — И почему мы его купили? — Потому что он был дешёвый, — сказала я, поправляя тряпицу на клетке. — Очень дёшево, — подтвердил отец, и в его голосе мне послышалась усмешка. Петух, довольный произведённым эффектом, закрыл глаз и снова задремал. Кажется, свою утреннюю миссию он считал выполненной. Выезжали мы из Белого Брода неспешно. На выезде с ярмарочной площади стояла стража и сборщик податей — хмурый мужик в кожаном фартуке, с медной бляхой на груди. Он проверял телеги, считал товар, брал пошлину. — Что везёте? — спросил он, заглядывая в нашу телегу. — Инструмент купили, ткань, соль, — ответила я. — Товар свой продали, домой едем. Сборщик приподнял мешковину, осмотрел лопату, серп, мотыгу, пощупал отрез льна, кивнул на горшки. — С покупок пошлина — два медяка. Я развязала поясной мешочек и отсчитала два медяка. Мы специально отложили их с вечера — отец напомнил, что на выезде всегда берут налог. Сборщик ссыпал монеты в кожаный кошель и махнул рукой: — Проезжайте. Телега выкатилась за пределы ярмарочной площади. Белый Брод остался позади — с его шумом, пестротой, запахами жареного мяса и конского навоза, с его толпами и криками. Я сидела в телеге, привалившись спиной к мешку с новой лопатой, и чувствовала, как внутри медленно отпускает напряжение последних трёх дней. Бриония сидела у меня на плече, невидимая для всех, и расчёсывала волосы крохотным гребнем. — Хорошо, что ты петуха купила, — сказала она вдруг. — Ты же сама меня уговаривала. — Я не об этом. Хорошо, что ты его нечаянно купила. Это значит, что жизнь сама подбрасывает тебе подарки. Ты только не отказывайся. Я хмыкнула. Жизнь действительно подбрасывала подарки — то в виде мыльного корня, то в виде облезлого петуха. Но главным подарком была эта телега, везущая нас домой с инструментами, тканью и солью. К полудню мы остановились на привал у ручья. Распрягли коня, дали ему попить и пощипать траву. Я разломила краюху хлеба на четверых, достала горшочек с остатками козьего сыра, который нам дала Мора в дорогу. Ели молча, слушая, как журчит вода и как перекликаются птицы. Даже петух, которого мы выпустили из клетки поразмяться, не орал, а сосредоточенно клевал что-то в траве.До дома оставалось дня два пути. После привала Рейн тронул коня, и телега снова покатилась по тракту. Дорога здесь была хуже — колеи глубже, ухабы чаще. Нас то и дело подбрасывало на мешках, и я держалась за борт, чтобы не вывалиться. Ивен, сидевший на передке, хмурился и поглядывал на дорогу. — Осторожнее, — сказал он Рейну. — Тут булыжники торчат. — Вижу, — отозвался Рейн. — Объеду. Но один булыжник он всё-таки пропустил. Телега наскочила на него правым колесом — глухой, тяжёлый удар, от которого клацнули зубы. Конь всхрапнул, телега накренилась, и раздался громкий треск. Мы остановились. — Приехали, — мрачно сказал Ивен, спрыгивая на землю. Правое колесо треснуло. Обод разошёлся в двух местах, и несколько спиц вылетели из гнезда. Рейн, осмотрев повреждение, сплюнул в дорожную пыль. — Булыжник. Здоровый, чтоб его. Прямо под колесо ушёл. Чинить надо. — А запасное есть? — спросила я. — Откуда? Телега старая, запасного колеса у отца отродясь не было. Мы переглянулись. До дома ещё два дня пути. До ближайшей деревни, которую мы проехали утром, — несколько часов назад. Кругом лес, тракт пустой. — Чинить, — сказал отец. — Что умеем — то и чиним. Мы выгрузили покупки на обочину. Рейн и Ивен сняли колесо, осмотрели. Обод стянули верёвкой, которую я нашла в телеге. Спицы попытались вставить обратно, но они держались плохо. Отец, сидя на своей тележке, подсказывал и подавал инструменты — он знал толк в дереве. Я стояла рядом, чувствуя себя бесполезной, и думала о том, как глупо застрять посреди леса из-за булыжника. А потом я услышала шаги.Они приближались из леса — двое. Высокие, бородатые, в грязной драной одежде. У одного в руке была толстая суковатая палка, у другого — нечто вроде короткого ножа, похожего на заточенный обломок серпа. Они двигались быстро и молча, и лица у них были такие, что у меня сразу похолодело в животе. Не просто злые — отчаянные. Так выглядят люди, которым нечего терять. — Эй, — окликнул первый, тот, что с палкой. — Чего тут у вас? Ивен выпрямился. Рейн замер с молотком в руке. Отец медленно повернул голову. — Колесо чиним, — спокойно сказал он. — Езжайте своей дорогой, добрые люди. — Добрые, — второй хохотнул нехорошим смехом. — Мы-то добрые. А вы нам, может, поможете? Деньгами, едой. Мы тут недалеко остановились, в лесу. Нам бы на дорогу. Я почувствовала, как холод скручивается в животе в тугой узел. Эти двое были не просто нищими. Слишком грязные, слишком напряжённые, слишком быстро двигаются. Беглые. Точно беглые. — Денег нет, — сказал отец. — Сами с ярмарки, всё продали, купили инструмент. Вот, возьмите краюху хлеба, если голодны. Он достал остатки хлеба и протянул первому. Тот взял, но не ушёл. Вместо этого он обошёл телегу и заглянул в наши мешки. — Врёшь, старик. Вон у вас горшки, ткань. И лопата новая. Продадите — деньги будут. — Это не на продажу, — сказала я. — Это для хозяйства. Второй перевёл взгляд на меня. У него были светлые, почти бесцветные глаза, и смотрели они нехорошо — так смотрят на вещь, которую оценивают. — Девочка у вас бойкая. Ну, раз денег нет, тогда мы сами поищем. Он шагнул к телеге, и я поняла — сейчас всё случится. Сейчас они полезут, Ивен встанет на пути, Рейн замахнётся молотком, а дальше — нож и палка. И кровь. И всё, что мы везли домой с таким трудом, окажется в чужих руках. Страх ударил меня изнутри. Не обычный страх — животный, древний, который поднимается от земли и затопляет всё. Я не успела подумать. Не успела решить. Тело среагировало раньше разума. Я выбросила вперёд обе руки и закричала. Не слова — просто крик. Но вместе с криком из-под земли, прямо под ногами нападавших, вырвались корни. Толстые, бурые, стремительные — они пробили дёрн, как вода пробивает плотину, и взметнулись вверх. Каторжники не успели даже вскрикнуть. Лианы — а это были именно лианы, гибкие и невероятно прочные — обвили ноги первого, рванули его вниз, опрокинули навзничь и начали оплетать тело. Они действовали не как верёвки, а как живые существа — обхватывали, затягивались, спелёнывали руки вдоль туловища, прижимали колени к груди. Через несколько мгновений первый каторжник лежал на земле, похожий на мумию — только лицо оставалось открытым, и на нём застыл ужас.Второй попытался бежать. Он дёрнулся в сторону, к лесу, но лиана выстрелила из земли и захлестнула его лодыжку, потом вторую. Он рухнул лицом в грязь, и лианы тут же оплели его с головы до ног, так же туго и плотно, как первого. Я стояла с вытянутыми руками и не могла пошевелиться. Пальцы дрожали. Сила шла откуда-то из глубины, из земли под ногами, и я была не источником, а проводником. Земля услышала мой страх и ответила. На дороге наступила тишина. Слышно было только, как каторжники хрипят и пытаются освободиться, но лианы держали их крепче любой верёвки. Они были похожи на огромные зеленовато-бурые коконы, из которых торчали только головы. — Бриония, — прошептала я мысленно. — Молчи, — отозвалась фея. — Потом. Я медленно опустила руки. Рейн стоял с молотком, забыв его поднять. Ивен, бледный до синевы, смотрел на меня. Отец... Отец катился ко мне на своей тележке. Он не был испуган. Он смотрел на лианы, на спелёнутых каторжников, на меня — и на лице его было выражение, которое я не сразу поняла. Не страх. Не изумление. Узнавание. — Верба, — сказал он тихо. — Ты друид. Я опустила руки. Пальцы ещё дрожали. Я посмотрела на лианы, скрутившие беглых каторжников, и сама не могла поверить, что это сделала я. — Я не знаю, — проговорила я. — Я не хотела. Оно само... — Друид, — повторил Ивен, и в его голосе послышалась дрожь. Только теперь я поняла, что это не страх. Это восторг. — Как те, о которых рассказывали. — Да, — отец переглянулся с Рейном. — На войне я таких видел. Отец подкатился ближе. Он смотрел на лианы, и взгляд у него был не испуганный, а понимающий. — На войне с южными баронами, — сказал он, — у них были друиды. Они из земли корни поднимали, опутывали лошадей, останавливали целые отряды. Я сам видел, как один друид плёл лианы прямо из-под копыт. Мы тогда чудом ушли. А ещё были маги-огневики — те швырялись пламенем. И щитовики — могли прикрыть от стрел. Всякое было. Рейн, всё ещё сжимавший молоток, медленно кивнул. — Я не воевал, мал был. Но мужики в деревне рассказывали, — сказал он негромко. — Говорили, маги на войне страшное творили. И друиды, и огневики, и эти... как их... щитовики. Только я думал — брешут. А оно вон как. — Не брешут, — тихо сказал отец. — Я сам видел. А теперь и у нас свой есть. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то, чего никогда не видела раньше. Гордость. Настоящую, спокойную гордость. — Свой, — подтвердил Рейн, опуская наконец молоток. — В Ольховке друида отродясь не было. А теперь есть. — Друид в деревне — это удача, — продолжал отец. — Им платят хорошо. За лечение полей, за отвод засухи, за то, чтобы земля родила. В Тарховке, говорят, жил друид — так он за один вызов серебрушку брал.— Серебрушку? — переспросил Ивен. — А то и две, — кивнул отец. — Если работа тяжёлая. Я стояла, чувствуя, как дрожь в пальцах постепенно утихает. Они не боялись. Они обрадовались. Они уже прикидывали, как мой дар может помочь семье. — Я не умею отводить засуху, — сказала я. — Научишься, — спокойно ответил отец. — Раз дар есть — научишься. Каторжники на земле завозились, и один из них прохрипел что-то неразборчивое. Я подошла к ним. Лианы держали крепко, как канаты. Оба пленника были спелёнуты так плотно, что могли только дышать и хлопать глазами. — Мы едем домой, — сказала я. — В Ольховку. Там вас сдадим старосте. Если будете вести себя тихо — останетесь живы. Если нет — повезём как есть, связанными. До самого старосты. Первый каторжник что-то пробурчал. Второй молча отвернулся. Они больше не выглядели опасными. Мы погрузили пленников в телегу, привязав их к борту для верности. Лианы я не убирала — они держали крепче любой верёвки, да я и не знала, как их убрать. Бриония молчала, и я не спрашивала. Колесо починили кое-как — стянули обод верёвкой, вставили спицы, укрепили гвоздями из наших покупок. Телега скрипела, но катилась. До вечера мы ехали молча. Каждый думал о своём. Я — о том, что только что произошло и что теперь будет. Ивен — о том, что его сестра оказалась друидом. Отец, наверное, — о том, как изменится наша жизнь. Рейн время от времени косился на меня через плечо и качал головой, словно не веря своим глазам. Когда солнце начало клониться к закату, мы остановились на ночлег у небольшого озерца. Развели костёр, разогрели остатки похлёбки. Пленникам тоже дали по ложке — не умирать же им с голоду. Я сидела у огня, обхватив колени, и смотрела, как пламя лижет сухие ветки. Отец подкатился ближе. — Ты как? — спросил он тихо. — Хорошо, — ответила я. — Даже не ожидала, что хорошо. — Дар выплеснулся, — сказал он. — Я такое видел. У друидов на войне так же бывало — в бою из них сила сама шла, без заклинаний. Это пройдёт.— Ты не боишься меня? Отец усмехнулся. — Ты моя дочь. Чего мне бояться? Я горжусь. Я почувствовала, как к горлу подступает комок, и отвернулась к огню. Ночью, когда все уснули — Ивен у костра, Рейн в телеге, отец на своей тележке, — Бриония выбралась из моего платка и села на колено. — Поговорим? — спросила она. — Поговорим, — согласилась я. — Ты использовала сильную сторону дара. Лианы из земли. Это не просто усиление роста — это призыв. Ты позвала растение, которое не было посеяно. Оно пришло из земли по твоему зову. — Я не звала. Оно само. — Конечно, само. Потому что ты испугалась. Сильный испуг — сильный выплеск. Дар сработал на пределе. Но теперь ты знаешь, что так можно. — Это плохо? — Это хорошо, — Бриония покачала головой. — Ты защитила семью. Ты не позволила их убить или ограбить. И теперь они знают, кто ты. И они не испугались. Они обрадовались. Я промолчала. Это правда — они обрадовались. Отец смотрел на меня с гордостью. Ивен — с восторгом. Никто не шарахнулся, никто не назвал ведьмой. Они сказали: «друид». И это слово прозвучало как обещание лучшей жизни. — Что теперь? — спросила я. — Теперь ты вернёшься домой и будешь жить дальше, — сказала Бриония. — Сажать репу, лечить травы, будить петуха. Но ещё — учиться. Твой дар только начал раскрываться. И то, что случилось сегодня, — это лишь первый шаг. — Первый шаг к чему? — К тому, чтобы стать настоящим друидом. Не просто девочкой, которая чувствует землю. А тем, кто с ней говорит. Я подняла голову и посмотрела на небо. Звёзды здесь были чужие, незнакомые — но светили так же ярко, как дома. И где-то там, за лесом, в двух днях пути, нас ждала Ольховка. Наш дом. Наш огород. Наша новая жизнь. — Бриония, — позвала я. — М? — А когда я стану «настоящим друидом», я смогу вырастить живой дом? Фея замерла. Потом медленно повернула голову и посмотрела на меня долгим, странно серьёзным взглядом. — Откуда ты знаешь про живые дома?— Слышала где-то, — я пожала плечами. — Слышала она, — пробормотала Бриония. — Ладно. Да, сможешь. Когда-нибудь. Но сначала научись хотя бы лианы не от страха вызывать, а по желанию. А то напугала всех. И меня заодно. — Ты же вроде бы ничего не боишься. — Я притворяюсь, — сказала Бриония. — А теперь спи. Завтра ещё ехать. Она забралась в мой платок, повозилась там, устраиваясь, и затихла. Я откинулась на мешок с тканью и закрыла глаза. Завтра — снова в дорогу. А послезавтра — дом. И начнётся новая глава. Не просто выживание. А жизнь — с даром, с надеждой, с верой в то, что всё получится. Петух, сидевший в клетке у костра, открыл глаз, посмотрел на меня и тихо кудахтнул. Кажется, он был согласен.