Сезон зверя - Фёдоров Владимир Николаевич - Страница 24

– Найн! Найн! – замотал головой трясущийся от страха сторож. – Сталин капут! Коммунист капут!

Немцы о чем-то переговорили друг с другом. Потом двое остались на месте, а один, подталкивая Степана стволом автомата, повел его в лагерь.

«Порешат, как пить дать порешат! – билось в голове Хмурова. – Че же придумать? Как выкрутиться?..»

Офицер, к которому его привели, обратился к Степану хоть и с заметным акцентом, но по-русски:

– Кто такой? Партизан? Красноармеец?

– Да какой я красноармеец, господин офицер, инвалид я с детства, сторожем тут недалеко состоял, на дровяном складу.

– А зачем шел к лагерю, почему раздет?

– Да я эта, господин офицер… – Степана внезапно осенило. – По дороге раздели! Подошли двое с винтовками, приказали, мол, скидавай все. Ну и разделся, не лишаться же жизни, господин офицер. А шел я эта… к вам. Прослышал, что вы на службу в лагерь набираете, вот и шел. Дай, думаю, узнаю…

Офицер усмехнулся.

– Значит, на работу шел устраиваться. Как у вас говорят, доброволец… Что же, нам помощники нужны. Только не всякие…

Когда Степана с еще десятком пленных подогнали к знакомому оврагу, он решил, что это конец. Но перед самым рвом его одного отпихнули в сторону, а остальных стали подталкивать к самой кромке ямы.

Офицер что-то сказал по-немецки солдатам, потом повернулся к Степану.

– Сейчас мы устроим тебе небольшую проверку. Можно сказать, испытание для приема на работу, на которую ты так спешил. – Он снова усмехнулся, довольный собственной шуткой. – Мы дадим тебе автомат, и ты расстреляешь этих коммунистов. Если не сможешь или не захочешь, займешь вон то крайнее место у ямы. Ты понял меня?

Потухшие взгляды изможденных, заросших щетиной и покрытых ссадинами и кровоподтеками пленных, уже смирившихся со своей участью, вдруг ожили и медленно пересеклись на Степане. В них читался один вопрос: какое решение примет сейчас этот незнакомый, но свой, российский парень? Предпочтет достойно умереть вместе с ними или купит жизнь ценой предательства, замарает руки их кровью?

Степан опустил глаза и угрюмо произнес:

– Давайте автомат…

– Подонок! – процедил сквозь стиснутые зубы один из пленных, сплюнул себе под ноги и зло добавил пару слов матом.

На него-то на первого и навел автомат Степан, нажимая на спуск. А дальше все оказалось просто: стараясь не смотреть в лица, чуть повернул прыгающий ствол направо, потом налево – и все десять человек исчезли за кромкой рва. Солдат выдернул из его рук автомат, подошел к яме и выпустил вниз еще несколько очередей, добив раненых.

Степан стоял, не ощущая реальности происходящего, словно находился в каком-то непонятном равновесии, и едва не упал, когда офицер поощрительно хлопнул его по плечу.

– Поздравляю с успешным экзаменом! Можешь считать, что ты принят. Завтра утром подойди с документами на оформление. Но только не в кальсонах…

Сначала его определили в бригаду по строительству лагеря, а когда эта работа была закончена, Степан решил попроситься в надзиратели. Он знал из сводок, что немецкая армия почти безостановочно катилась по России, и понимал: будущее – за новыми хозяевами. А значит, надо побыстрее занимать место поближе к ним. К тому же он собственными глазами увидел то огромное всевластие, которым обладали офицеры и надзиратели лагеря по отношению к узникам. Они могли их казнить и миловать, играючи давать надежду и тут же ее лишать, забавляться, как кошка с мышатами, упиваясь своей силой. Это было так похоже на ощущения могучего зверя, который мчался без дороги по лунному лесу и перед которым в страхе трепетало все живое…

Первые два года так и было, а потом мышиного цвета волна, украшенная свастиками, медленно поползла назад, набирая ускорение. На ее пенном гребне он докатился до самой западной границы Германии. Едва не погибнув под бомбами американцев в Гамбурге, когда они взяли этот город, представился одним из заключенных лагеря Нойенгамме, советским пленным. Если учесть, что только через это место прошло больше ста тысяч узников, а всего в окрестностях Гамбурга было 70 лагерей, то понятно, что у союзников не хватало ни времени, ни возможностей заниматься освобожденными, выяснением их личности и прошлого. Все они через лагеря для перемещенных лиц просто передавались представителям спецслужб своих государств. Сталинская Россия была не той страной, где пленных встречали с распростертыми объятиями, и многие из них, не сумев убедить в собственной невиновности бдительных чекистов и особистов, снова попадали в лагеря, только теперь советские и на родной территории. Сия чаша вполне могла бы ожидать и Степана, и он легко смирился с этим, понимая, что пять лет лагерей гораздо лучше расстрела за измену родине. Конечно, еще задолго до проверки Степан придумал себе новую легенду, из которой выходило, что его насильно угнали в Германию на работу, а когда дом хозяев в Гамбурге разбомбили и те погибли, он сбежал, стал пробираться к своим, но попал к американцам. А до войны, после детдома, жил у приютивших его добрых людей в деревне Глухово, в Белоруссии. Эту деревню он назвал потому, что знал: еще в самом начале оккупации за подозрение в связи с партизанами все ее жители были согнаны в сельсовет и там расстреляны и сожжены. Так что свидетелей, способных подтвердить или опровергнуть его слова, не осталось.

Может быть, и нашелся бы какой-нибудь дотошный следователь, который бы распутал эту шитую белыми нитками историю, но в дело вмешался случай.

Однажды в их лагере временного содержания на Западной Украине появился полковник НКВД и обратился к бывшим пленным с предельно ясной речью: «Тресту “Дальстрой” срочно требуются горнорабочие на Колыму и в Якутию. То, что вы попали в плен контуженными, ранеными или были увезены насильно – это еще надо будет суметь доказать, поэтому большинство из вас так и так попадет к нам в Гулаг отматывать свои сроки. Но мне дано право сегодня же оформить всех желающих вольнонаемными по договору на три года. Есть такие?»

Их оказалось немало. Степан был в числе первых. Добровольцев построили отдельно, пересчитали, переписали и уже на следующий день посадили в поезд. В открытые окна вагонов ударил пьянящий воздух свободы.

Заполняя трудовой листок, он, пожалев, что не сообразил это сделать раньше, вместо фамилии Хмуров написал Хмаров. Если бы кто заметил, сказал бы, мол, случайно описка получилась. То же самое проделал и с отчеством. Степан видел, что в общий список завербованных у начальника внесены только фамилии и инициалы, и если имя его уже могли запомнить солагерники, то по отчеству он никому не представлялся. Вряд ли с первого раза среди доброй сотни других его мог запомнить на слух и гулаговский полковник.

Все прошло гладко. На следующий день выдали временные удостоверения личности, в которых значилось, что обладатели их работают в тресте «Дальстрой» и откомандированы в управление «Дальзолото» города Магадана. В его документе значилось: «Хмаров Степан Петрович». По этому удостоверению уже на якутском прииске «Восточный», входящем в систему Гулага, он получил через год паспорт. А когда закончились все три года, положенные по договору, перевелся в недавно созданную Северомайскую экспедицию.

Так растаял на земле след и детдомовского Упыря, и свирепого надзирателя по кличке Хромой.

Словно в каком-то странном сне или наркотическом опьянении он огромной лохматой сомнамбулой раз за разом бесцельно опоясывал сопку по ее основанию. Не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Транскрил, наверное, сейчас выглядел со стороны чем-то вроде биоробота, которого замкнуло на одной программе и который продолжает механически повторять ее с постоянством хорошо заведенной игрушки. Он ощущал себя то ли обворованным, то ли мгновенно и против воли перенесенным в очень раннее, интеллектуально почти стерильное детство. Казалось, что кто-то разом полностью опустошил его черепную коробку, оставив лишь где-то в уголке кусочек сознания. А затем, раздув тело, словно пневматическую камеру, облачил его в чужую, непривычную одежду. И в таком виде и состоянии вытолкнул в непонятный мир. По сути, от него самого остался только этот крошечный кусочек сознания, который несла неизвестно куда биомашина существа МХ-21. Он напоминал сейчас астронавта, оказавшегося внезапно в запрограммированном на автоматический режим космолете какой-то чужой цивилизации: ты сидишь в кресле командира, но ощущаешь себя самым жалким и зависимым пассажиром и, более того, глядя на совершенно незнакомую систему управления, не можешь даже сказать, сумеешь ли ею когда-нибудь воспользоваться. А корабль летит в неизвестность, выполняя только ему одному ведомые маневры… Да, Компьютер Справедливости знал толк в наказаниях…