Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 4

— Вы говорите так, словно не относитесь к этой системе, — заметил Новосельский.

Разговор прервал порученец Новосельского. Афганец, растянувшийся у ног Ловца, забеспокоился, привстал и даже гавкнул, когда неожиданно прибежал молодой лейтенант с испуганными глазами и отрапортовал:

— Товарищ генерал-лейтенант, прибыло пополнение. Две тысячи человек маршевыми колоннами. Из них девятьсот пятьдесят без винтовок.

Новосельский поморщился, как от зубной боли, но приказал:

— Разместить в деревне Долгое. Вооружить трофейными карабинами. И проследи, пусть их накормят сначала. Горячим, а не мерзлой баландой.

— Есть, — лейтенант приложил руку к козырьку фуражки и исчез так же стремительно, как появился.

Новосельский повернулся к Ловцу и Угрюмову:

— Вот видите? Отсутствие винтовок у новобранцев, — это не моя метафора. Я не преувеличиваю. А Жуков и Болдин хотели, чтобы я с этими бойцами на Зайцеву гору пошел в лобовую атаку, на немецкие пулеметы без оружия новобранцев погнал. Спасибо вам еще раз, что сумели предотвратить.

— Сумели пока что. Но это не значит, что потом не придется вам наступать в лоб куда-нибудь еще, — сказал Угрюмов. — Война будет долгой, а военачальники наши любят действовать нахрапом.

— Как я слышал, вопросы об умелом маневрировании войсками и о грамотной обороне в штабе фронта пока даже не ставятся, — произнес Новосельский. — Жуков принципиально не признает никаких оборонительных действий, а только бесконечные контратаки до полного истощения не только противника, но и своих сил. Причем, собственные войска выматываются и перемалываются раньше, поскольку у атакующих потери всегда больше, чем у обороняющихся. Это же арифметика войны.

Ловец сказал:

— Поэтому, товарищ генерал, мы и принимаем меры, какие можем, чтобы уменьшить потери.

— Вы говорите так, майор, словно бы представляете кого-то еще, — заметил Новосельский теперь уже Ловцу. — Это ваше «мы принимаем меры» можно трактовать двояко. Как будто за вашей спиной есть какая-то организация, принимающая меры против произвола со стороны Жукова и остальных, кто все эти потери поощряет, создавая условия для них своими неграмотными в военном отношении действиями.

— Я думаю, что у нас будет еще разговор на эту тему, — Ловец посмотрел прямо в глаза генералу. — Но не здесь и не сейчас.

Пока Ловец и Угрюмов беседовали с генералом Новосельским в штабной комнате, отряд расположился на привале во дворе за северной стеной почтовой станции. Там разожгли костер. Пламя весело лизало дно большого трофейного котелка, в котором булькала каша с тушенкой, распространяя по ветру аромат еды. Вокруг на перевернутых ящиках и на бревнах, предназначенных для разделки на дрова, расположились бойцы.

Старшина Панасюк помешивал варево в котелке, принюхиваясь.

— Готова каша. С мясом, братцы. Трофейная тушенка немецкая. Говорят, она из конины, но сил от нее прибавляется — будь здоров. Сам проверял.

— Лишь бы не из самих немцев, — хохотнул молодой санинструктор Скоморохов. — Говорят, немцы и людей на мясо пускают в концентрационных лагерях.

— Изверги они, конечно, но все-таки не думаю, что людоеды, — высказался опытный разведчик Ковалев, сидевший на бревне и тщательно протиравший оптику своей винтовки какой-то особой тряпочкой. — Конская тушенка — это полезно. Только не надо выдумывать разную ерунду, чтобы аппетит испортить. Радуйся лучше, Скоморохов, что живы мы все остались.

— Слышали, как немцы сами себе яму вырыли? — подал голос радист Ветров, оставивший рацию на своего сменщика и тоже собравшийся пообедать. — Они взорвали плотину Милятинского водохранилища, думали наших топить, а сами отрезанными от своих остались на Зайцевой горе.

Смирнов, младший лейтенант госбезопасности, прикурил от уголька, выпустил дым и сказал:

— Обычная немецкая самонадеянность. Решили, что мы прем как бараны на рожон, как всегда. А Ловец их обманул. Не пошел никто в лоб. Пошли в обход таким маршрутом, каким он всех наших генералов убедил идти. Вот немцы и опоздали с подрывом. А вода, которая должна была нашу пехоту в низине утопить, сама к немецким позициям подошла. Вот фрицы и сдались, оставшись без снабжения. Перехитрили мы немцев на этот раз.

— А ты, Смирнов, прям как сам участвовал в планировании всей операции, — усмехнулся Панасюк, раздавая кашу по мискам.

— Я просто рядом стоял, когда Ловец в карту пальцем тыкал, — ответил особист без обычной своей колючести. — А то, что у нашего Епифанова голова варит лучше некоторых генералов — это факт. Мы за последние дни столько трофеев взяли, сколько иная дивизия за полгода не захватывает.

— Трофеи — это хорошо, — сказал Ковалев. — А то, что мы своих положили меньше обычного — это еще лучше. Вон, Машу только жалко. Девка совсем молодая была, не успела пожить.

При упоминании Маши бойцы притихли. Кто-то перекрестился украдкой, кто-то просто молча уставился в костер грустным взглядом. Ветров тихо сказал:

— А я слышал, у нее дома мать осталась. И сестренка малая. Как им теперь сказать?

— Не мы скажем, а по медицинской линии начальство письмо пошлет, — ответил Смирнов. — У нас другие заботы. Вон, генерал приехал к Ловцу вместе с Угрюмовым. Неспроста. Видать, новое задание нам дадут.

— Опять в пекло полезем? — спросил Скоморохов, голос его чуть дрогнул.

— А ты хотел бы на курорт? — рявкнул Панасюк. — Война, браток. Мы здесь для того, чтобы немчуре кровь портить. Прикажут — пойдем и попортим еще. А пока жуй кашу и не ной.

Бойцы снова заговорили, но уже тише. О том, что потеплело, снег начал таять, и настоящая весна начнется со дня на день вместе с апрелем. Значит, скоро повсюду размокнет почва, превратившись в грязь — ни пройти, ни проехать. Да и лыжи, которые им здорово помогали перемещаться по лесам вдали от дорог и немецких опорных пунктов достаточно быстро, станут бесполезны до следующей зимы.

— Лодки таскать с собой надо бы скоро, а не лыжи, — проговорил Ковалев.

Тут из-за пристройки, где временно разместился медпункт, вышла Клавдия. Она несла в руках на деревянном подносе миски с той же кашей и куски нарезанного серого хлеба. Бойцы приветствовали ее улыбками и молчаливыми кивками, любуясь ее фигурой. Старшего санинструктора в отряде все уважали.

— Клава, садись с нами, — предложил Панасюк, освобождая место на ящике.

— Спасибо. Я в штаб, — ответила она. — Командирам тоже перекусить надо.

— Заботливая ты у нас, — усмехнулся болтливый Ветров. — Смотри, как бы Полина ревновать не начала.

Клавдия вспыхнула, но ничего не ответила. Только плотнее сжала поднос, прошла к крыльцу, поднялась на ступеньку и, постучав, приоткрыла дверь.

В комнате стоял полумрак. Ставни были закрыты. Керосиновая лампа бросала желтые блики на карту, на лица командиров. Афганец, лежавший у двери, при виде Клавы вильнул хвостом, стукнув им по половице.

— Товарищи командиры, — тихо сказала Клавдия, — вы не ели, только чай пили. Я принесла…

Ловец обернулся, проговорил, глядя на девушку:

— Спасибо, Клава. Поставь на стол.

Взгляд его сразу смягчился — это заметили и Угрюмов, и Новосельский. Она поставила миски, хлеб, разложила трофейные столовые приборы. Движения ее были быстрыми, хозяйственными, но в них чувствовалась та особенная нежность, которую женщины проявляют только к своим.

— Телефонистка? — поинтересовался Новосельский, глядя вслед девушке, когда она выходила.

— Санинструктор, — ответил Ловец, смутившись. — Храбрая девушка. Раненых выносит под пулями.

— Это я настоял ее взять в отряд, — заметил Угрюмов. — Она спортсменка-лыжница и медсестра. Редкое сочетание.

В подвале бывшего дома купца Замятина, где теперь размещался следственный отдел службы безопасности, пахло плесенью, махоркой и сырым бетоном. Лампочка под потолком раскачивалась от сквозняка, отбрасывая тени на лицо женщины, сидевшей на табурете.