Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 28

— Чьи приказы выполнял? — Ловец шагнул к нему вплотную. — Кто твой командир?

— Франц Зибер, гауптштурмфюрер СС, — Игнатьев не отвел взгляда. — Он нас собрал в отряд, чтобы охотиться за вами, переодевшись в вашу форму. Ведь вы тот самый Ловец, верно?

— А откуда Зибер узнал про нашу колонну? — Ловец проигнорировал вопрос про себя, заглянул Игнатьеву в глаза. — У него был информатор в наших штабах?

— Не знаю, — проговорил граф. — Возможно, я что-нибудь вспомню, если, хотя бы, меня накормят чем-нибудь горячим. Я, знаете ли, очень замерз и проголодался.

Игнатьев замолчал. Ловец ждал. Но пауза затягивалась. Ловцу хотелось влепить кулаком в эту наглую рожу, но он сдержался и лишь зло процедил сквозь зубы:

— Здесь я решаю. Если будешь сотрудничать, то едой обеспечу. А если станешь в молчанку играть, то расстреляю. Выбирай, граф.

Игнатьев прочитал в глазах Ловца нечто страшное, потому сразу отшатнулся и заговорил уже без попыток торговаться:

— Зибер не посвящал нас в детали. Сказал только, что действует по заданию своего непосредственного начальника Хорстера. И еще, вроде бы, по заданию генерала Вальтера Моделя. Вы рассматриваетесь немецким командованием в Вязьме, как очень важная цель. Когда мы вышли на маршрут, Зибер обронил при мне фразу, что есть агент в штабе какого-то Жабо. Но больше он ничего на эту тему не говорил.

— Значит, в штабе Жабо? — Ловец усмехнулся, хотя усмешка вышла невеселой. — Спасибо и на том, граф.

Он сказал автоматчикам, чтобы развели костер и накормили пленных, и отошел в сторону. В голове закрутились мысли. Агент в штабе Жабо — это значит, что немцы знали не только о перемещениях санитарной колонны, но и о ее составе. Знали, что Ловец будет ее сопровождать. Возможно, знали, что и Угрюмов поедет с ними. Очень подробная информация. И добыл ее явно кто-то, кому доверял сам Жабо.

«Эх, Володя! Твой штаб надо чистить. И побыстрее», — подумал Ловец.

Но это потом. Сейчас — главное побыстрее добраться до своих. Он бы сообщил Жабо по рации. Но вся имеющаяся приемо-передающая радиоаппаратура вышла из строя во время боя.

— Клавдию нашли? — спросил Ловец у Смирнова, и в голосе его прозвучало волнение.

Смирнов отрицательно покачал головой. Он доложил, что уже дважды лично обошел поле боя, заглянул в каждый грузовик, в каждую воронку. Опрашивал раненых, санитаров, уцелевших водителей. И никто ничего не мог сказать. Клавдия словно бы сквозь землю провалилась.

— Я обыскал все вокруг, — сказал он глухо. — Ее нет среди убитых. И среди раненых тоже. Значит…

— Значит, жива, — закончил Ловец. — Я чувствую, что жива.

Он вспомнил о той минуте, когда в последний раз видел Клаву в Калугово перед посадкой в машины. Она тогда проверяла свою большую санитарную сумку, поправляла там внутри что-то, потом улыбнулась ему и сказала: «До встречи, Коля, доброй дороги». Он не ответил тогда. Просто кивнул. Вечно занят, вечно спешил, вечно не до нее было. А теперь он не находил себе места, вспоминая ее глаза и губы…

После допроса пленных Ловец вернулся к тому месту, где оставил Афганца. Пес лежал на боку, тяжело дыша, но глаза были открытыми и ясными. Повязки пропитались кровью, но кровь уже не сочилась — свернулась окончательно. Ловец присел рядом, осторожно, чтобы не причинить боли, погладил шерсть на здоровом боку. Пес заглянул в глаза.

«Я буду жить, командир?» — пришла слабая мысль.

— Будешь, — сказал Ловец. — Куда же денешься? Ты не имеешь права умирать, пока мы не победим. А до конца этой войны еще три года.

Ловец достал флягу, налил на ладонь немного воды, поднес к морде пса. Афганец начал пить, жадно, с чавканьем, расплескивая воду и демонстрируя, что все-таки намерен выжить.

Ловец пошел к уцелевшим машинам, но по пути его окликнула Валя. Санинструктор сидела на ящике, прислонившись к колесу того грузовика, в кузов которого отнесли Угрюмова, правая штанина на ней оказалась разрезана, а правая нога ее была замотана бинтами выше колена, но девушка, увидев Ловца, попыталась встать, опираясь на трофейный немецкий карабин, как на костыль.

— Товарищ майор, — позвала она. — Погодите!

Он подошел, нахмурился:

— Ты почему не в кузове, Валя? Тебя же ранило.

— Легко, — отмахнулась девушка. — Пуля только мякоть ноги задела. Я сама себя перевязала.

Она посмотрела на него серьезными черными глазами, в которых застыла какая-то обреченность. И сказала то, что собиралась сказать:

— Я нашла вам свидетеля того, как Клаву уводили. Вернее, свидетельницу. Партизанскую медсестру Евдокию Михайловну.

Ловец замер, переспросил:

— Кто уводил? Куда?

Она сказала:

— Немцы уводили в лес на южную сторону.

— Ты уверена? — Ловцу трудно было поверить в такой поворот.

А Валя сказала:

— Так вы сами эту Михайловну и расспросите. Вон там она в кузове с Угрюмовым сейчас возится, обрабатывает и перевязывает вместе с Полиной. А во время боя она на другом конце колонны была. Хотите, я ее позову?

Ловец кивнул. Валя крикнула, позвала партизанку. Женщина средних лет выбралась из кузова, подошла, поняла, что от нее хотят, и рассказала:

— Когда немцы напали, я сразу вылезла из машины. А потом взорвался тот первый грузовик со взрывчаткой, и меня отбросило в сторону. Я лежала в грязи на обочине возле южного края шоссе и видела, как Клава потащила раненого к канаве. Но, она потащила его к лесу не с северной стороны, а с южной. Ведь поначалу было трудно понять, где именно безопасно. И вот она сразу нашла там какое-то ровное место возле подбитого танка, куда, видно, она хотела собирать раненых. И она там устроила того, первого, которого притащила. Клава собралась уже идти за другим, но тут из тумана выскочили несколько немцев, — Евдокия Михайловна всхлипнула. — И они забрали ее. И того раненого тоже. Клава кричала, вырывалась, но они ее скрутили и утащили в лес. Тут рядом еще что-то рвануло. Наверное, снаряд от пушки. Я потеряла сознание. А когда очнулась — в той стороне возле подбитого танка никого уже не было.

Ловец слушал, и холодная ярость поднималась в нем, застилая глаза. Попаданец замер, переваривая информацию. Значит, не убита! Клава жива, но в плену. Пока жива. Но это же могло измениться в любую минуту!

— Вы уверены, Евдокия Михайловна, что это была именно Клавдия? — спросил он, чтобы окончательно уточнить.

— Уверена, — кивнула свидетельница. — Я видела ее лицо. Точно Клавдия, а не какая-то другая женщина.

Клавдия очнулась от того, что кто-то грубо тряс ее за плечо. Голова раскалывалась так, словно в ней поселилась целая бригада кузнецов, каждый из которых бил своим молотом. Во рту был привкус крови, а перед глазами все плыло — серые пятна сменялись черными, потом снова серыми. Она попыталась сесть, но сильные руки прижали ее обратно к чему-то твердому и колючему.

— Лежать, большевистская сука! — услышала она по-русски, но с таким характерным акцентом, что сразу поняла — прибалт.

Она заставила себя открыть глаза. Над ней нависало красное потное лицо с толстыми губами и маленькими поросячьими глазками. На левом рукаве шинели — нашивка ефрейтора. Рядом стояли еще двое — молодой рыжеватый парень со злыми глазами и пожилой унтер-офицер, который лениво ковырял в зубах спичкой.

— Очухалась, — сказал унтер по-немецки и сплюнул. — Живучая.

Клавдия попыталась освободиться, но поняла, что руки у нее связаны за спиной веревкой, а ноги — у щиколоток. Она лежала на подтаявшем снегу. Вокруг стояли деревья и виднелись голые кусты края леса, за ними — дорога, где все еще продолжался бой. Там горели машины, строчили пулеметы, взрывались гранаты, кричали люди.

«Как я здесь оказалась?» — мысли ее путались, не желая собираться в связную картину.

А потом она вспомнила взрывы. Те самые первые, когда фугасы рванули впереди на мосту, и сразу же — в середине и в хвосте колонны. Она оказалась в зоне подрыва второго фугаса. Машина, где она сидела рядом с водителем, — молодым парнем, которого звали Костей, — перевернулась. Клава ударилась головой, на какие-то секунды потеряла сознание. А когда очнулась — все на дороге уже превратилось в настоящий ад. Горели машины, свистели пули, рвались снаряды, орали люди.