Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 14

Из траншеи вылезли еще двое. Один — с автоматом ППШ, другой — с ручным пулеметом ДП-27. Пулеметчик был коренастый, с густой рыжей бородой, в которой запутались крошки махорки. А автоматчик в ушанке внимательно оглядел Игнатьева и Шкловского, потом перевел взгляд за их спины, туда, где в кустах затаилась остальная группа.

— А это кто? Ваши бойцы? — спросил он, кивая в сторону леса. — Сколько вас всего?

— Нас четырнадцать человек. Все, кто остался от роты, — сказал Игнатьев. Врать о численности не имело смысла — их все равно уже заметили и могли пересчитать без труда. — И с нами две служебные собаки. Устали мы, как черти. Неделю не спали толком.

Сероглазый десантник с автоматом, судя по петлицам, — старший сержант, подошел ближе, взял у Игнатьева документы, принялся их внимательно изучать. Потом спросил:

— А что за собаки у вас? У немцев отбили?

— Ну, почему же у немцев? У нас собаки свои, Тимоха и Хулиган. Их самолетом доставили на аэродром в Желанье, — сказал Игнатьев. — Они по следам работают. Помогают в разведке. И мины чуют.

— А у нас в отряде тоже есть своя собака по кличке Афганец, — рыжий пулеметчик усмехнулся, показав щербатые зубы. — Чужаков за версту чует.

Но остальные не расслаблялись. Пулеметчики в гнездах на флангах траншеи слева и справа смотрели выжидательно, с подозрением, и стволы их пулеметов были развернуты в сторону пришельцев. Игнатьев стоял, не шевелясь, стараясь дышать ровно, хотя сердце колотилось где-то у горла. Он знал, что документы подлинные. Он знал, что печати на фотографиях очень похожи на настоящие, что немецкие специалисты поработали на славу. Но знал он и то, что русские особисты иногда задают такие вопросы, на которые нет правильных ответов, потому что правильные ответы знают только те, кто действительно служил в той бригаде, в том батальоне, в той роте.

— 8-я бригада, говорите? — старший сержант поднял глаза. — Командира вашего батальона как зовут?

Шкловский выпалил без запинки, глядя прямо на автоматчика:

— Капитан Калитин Григорий Иванович. Так его звали. Мы с ним из окружения под Знаменкой выходили в феврале. Он погиб под Свиридово, прикрывая отход. Я сам видел, как его тогда немцы скосили из пулемета.

Это была правда. Почти. Калитин действительно существовал, действительно командовал 2-м батальоном 8-й бригады, действительно погиб под Свиридово. Это было зафиксировано в протоколах допросов пленных. Имелись и документы на эту фамилию, изъятые у мертвого капитана. Шкловский выучил биографию Калитина, рассказанную пленными, наизусть, как молитву. Каждую дату, каждый боевой выход, каждое ранение покойного капитана.

Старший сержант помолчал, потом сказал:

— А мы, товарищи командиры, сами тоже из 4-го корпуса ВДВ. Я про ваш батальон слышал. Говорили ребята, что под Знаменкой попали вы в серьезную передрягу. Многие ваши не вышли к своим, — он вернул документы и показал рукой направление. — Можете пройти восточнее, в сторону Долгого. Там сейчас расположение вашего полка. Они наши соседи. Стоят недалеко. Метров триста до их постов всего, не больше.

Игнатьев и Шкловский пошли обратно. Франц Зибер, лежавший в кустах ближе всех, слышал этот громкий разговор. Он не говорил по-русски, но пытался учить язык противника, потому понимал смысл. Пока все, вроде бы, шло по плану. Но не совсем. Русские не собирались стрелять в них. Их пропускали дальше. Документы сработали. Но их не приглашали в расположение отряда Ловца, а отправляли в другое место, где расположился по-соседству тот десантный полк, в котором они числились по документам.

«Ладно, пойдем пока туда, прикинемся своими парнями и отдохнем, а с наступлением темноты подкрадемся к Ловцу и прикончим его по-тихому», — решил Зибер.

Выехали уже в сумерках, когда последние отблески заката угасали над горизонтом, подсвечивая багровой полосой низкие тяжелые облака, набухшие весенней влагой. Колонна вытянулась вдоль Варшавского шоссе — теперь уже советского, отбитого у немцев ценой крови, но все еще опасного, потому что лес по обеим сторонам мог таить вражеские засады. Двадцать шесть грузовиков, урча моторами, начали движение на восток. Одиннадцать машин, выделенных для отряда Ловца, груженных людьми, оружием и снаряжением. И пятнадцать санитарных, в которых лежали раненые, ожидавшие долгой дороги в тыловые госпитали.

В голове колонны ехал броневик Угрюмова с крупнокалиберным пулеметом ДШК в башне, чей ствол угрожающе смотрел в темноту. За ним — два грузовика с пулеметчиками Панасюка, в кузовах которых замерли расчеты трофейных пулеметов «МГ». За ними — машины с автоматчиками Смирнова, которые, не смыкая глаз, всматривались в лесную черноту. Потом — санитарные грузовики с брезентовыми тентами и красными крестами на бортах. Мишени для любого нечестного вражеского стрелка, кто не признает правил войны. Но кресты все-таки рисовали, потому что так было положено обозначать санитарный транспорт.

В середине колонны вражеских летчиков, если они все-таки найдут просвет в плотной облачности и атакуют машины, ждал сюрприз. Две зенитные установки счетверенных «максимов» М-4 на двух грузовиках, готовые в любой момент встретить огнем не только самолеты, но и наземного противника. Замыкали колонну еще один броневик БА-10 с 45-мм противотанковой пушкой и двумя пулеметами ДТ-29, грузовики Ковалева с разведчиками и грузовики Горчакова с саперами, которые нагнали отряд уже в Калугово.

Комиссар Липшиц долго лежал в забытьи после операции. Он то приходил в себя, когда температура спадала, то снова начинал бредить, когда жар усиливался. В бреду он произносил какие-то бессвязные фразы о своем погибшем сыне и о мести фашистам, о партии и Сталине, а потом снова забывался тяжелым сном без единого звука, — как будто проваливался в черную яму, на дне которой не было ни боли, ни мыслей. Со стороны могло показаться, что он уже умер. Но это впечатление оказывалось обманчивым. Его организм боролся за жизнь, как мог.

В очередной раз комиссар очнулся от толчка. Грузовик подпрыгнул на ухабе, и его забинтованную правую сторону груди под ключицей, туго перевязанное правое плечо и правую руку, которая лежала в марлевой перевязи, пронзила острая боль, такая сильная, что на секунду дыхание перехватило. Он застонал сквозь зубы, чтобы не закричать, но сдержался от крика, понимая, что не пристало комиссару орать от боли при других раненых даже в этом состоянии полузабытья. Вместо этого он по-настоящему очнулся и открыл глаза.

Над ним склонилась медсестра. Не Полина и не Клавдия, а другая, совсем молодая, темноволосая с черными глазами, в которых застыла серьезность, не свойственная девятнадцати годам. Это была Валя — та самая, что почти не плакала на похоронах Маши, а очень долго смотрела в одну точку, обхватив плечи руками. Взгляд у нее был слишком серьезный и немного усталый, но руки двигались уверенно, привычно поправляя на комиссаре сползшую повязку.

— Как вы, товарищ комиссар? — спросила она, и в голосе ее прозвучало сочувствие.

— Вроде бы жив, — прохрипел Липшиц, пытаясь улыбнуться. Губы у него пересохли, язык казался деревянным, но он, действительно, почувствовал себя немного лучше. Послеоперационная горячка, кажется, снова оставила его больное тело в покое. — Где мы?

Валя сообщила, продолжая возиться с бинтами:

— Едем по Варшавскому шоссе на восток. Говорят, что в Можайск направляемся. Госпиталь эвакуируют, товарищ комиссар. Приказ сверху.

Липшиц приподнялся на здоровом левом локте, огляделся, хотя каждое движение отдавалось болью в простреленном плече. Кузов грузовика был забит ранеными — человек двадцать, не меньше. Он и еще двое лежали на носилках посередине, привязанных веревками, чтобы не сбивались при тряске, а остальные раненые сидели на лавках вплотную друг к другу, привалившись к бортам, и в их глазах застыла та самая отстраненность, которая бывает у людей, прошедших через боль и потерявших счет времени. Пахло кровью, лекарствами, потом и махоркой — кто-то умудрялся курить, несмотря на запреты, несмотря на Валю, которая сидела на ящике у задней стенки кузова в ногах у Липшица и делала вид, что не замечает дыма, видимо, не желая делать замечания раненым.