Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 13

Франц остался на месте, присев на корточки у старой корявой сосны, корни которой уходили в болотную жижу, пока еще достаточно подмерзшую на поверхности, но уже очень опасную, начинающую таять под снегом. Он смотрел в ту сторону, куда уходили лыжни. Туда, ближе к шоссе, где, по данным разведки, группа Ловца закрепилась на почтовой станции Калугово после взятия Калугинского и, наверняка, готовилась к какому-то новому рывку. Может быть, к новой заброске в немецкий тыл под Дорогобуж на помощь кавалеристам генерала Белова? А, может быть, к десантированию на другое направление ради очередной диверсии? Зибер этого не знал. Он вообще мало интересовался стратегией — это была забота генералов. Его заботой был Ловец. Один человек. Только один враг, которого нужно ликвидировать. Одна цель, которая затмевала все остальное.

— Ты не знаешь меня, русский, — прошептал он в пустоту, обращаясь к лесу, к ночи, к той невидимой нити, которая, как он верил, связывала охотника и жертву. — Но я знаю тебя. Я читал каждое донесение о тебе. Каждое слово. Я знаю, как ты выглядишь, как двигаешься, как стреляешь. Я знаю, что ты любишь действовать по ночам, используешь глушители, предпочитаешь обходные маневры, не лезешь в лоб. Я изучил твои бои под Поречной, под Прудками, под Свиридово, под Вертерхово. И я понял, как ты думаешь, как обходишь фланги, как используешь ночь и туман. Ты умный. Но в Югославии умных партизан против меня было много. Я всех нашел. Всех повесил. И ты будешь висеть перед моими глазами и корчиться в муках. Я сделаю это не только из мести за брата. Хотя и за брата тоже. Я сделаю это потому, что я прирожденный охотник на двуногих зверей. А ты — дичь. Самый страшный двуногий зверь в этом лесу.

Он поправил русский автомат с неудобным диском, который за все цеплялся и бил по груди при каждом шаге, если оружие висело спереди, потом проверил десантный штык-нож на поясе — тяжелый, с широким лезвием и долами для стока крови, идеальный для того, чтобы войти между ребрами и выйти, не застряв в кости. Потом усмехнулся, — не зло, а почти весело, как человек, который предвкушает удовольствие от охоты, — и двинулся за кинологами, бесшумно ступая на широких охотничьих лыжах по насту, сливаясь с предрассветной мглой так, что через несколько секунд даже обычный наблюдатель вряд ли смог бы сказать, в какую сторону он ушел.

Они обошли минные поля возле Калугинского и шли по лыжне еще около часа. Потом из разведки вернулись кинологи, ушедшие вперед. Зибер подал сигнал остановиться. Отряд замер, растворился в серых стволах, в пятнах теней, в неровностях рельефа. Только собаки в намордниках тяжело дышали, пар валил из ноздрей, но ни одна не издала ни звука — чувствовалась отменная выучка.

— Беккер, докладывай, — прошептал Зибер, когда кинолог бесшумно вынырнул из предрассветных сумерек.

— Передовые посты русских в километре, герр гауптштурмфюрер. Дальше уже деревня Калугово. Но там не пройти. Повсюду прочная оборона. Минные поля и пулеметы.

Франц Зибер кивнул. Он ожидал этого. После взятия Калугинского и выхода к Калугово у Ловца было время, чтобы укрепиться. Особенно после того, как генерал-майор Герхард Бертольд, командир 31-й пехотной дивизии, сдал без боя все немецкие укрепления в районе Зайцевой горы, едва вода после взрыва Милятинской плотины залила окрестности, сделав снабжение его частей невозможным. Оставалось лишь остановиться на безопасном расстоянии и сделать привал, чтобы потом попробовать подобраться поближе к Ловцу под видом своих же десантников, заплутавших в лесу. Впрочем, на это Зибер и рассчитывал с самого начала.

Они подошли к Калугово на рассвете. Весеннее солнце еще не показалось из-за леса, но небо на востоке уже наливалось бледной желтизной, обещая теплый, хотя и облачный день. Снег подтаял за ночь, стал рыхлым, вязким, и лыжи то и дело проваливались в мокрую кашу, оставляя глубокие и отчетливые следы, которые нельзя было не заметить. Зибер чертыхнулся про себя — идеальная маскировка кончилась там, где началась весна. Но отступать было поздно.

— За мной, — прошептал он, переходя на шаг и снимая лыжи. — Цепочкой. Не шуметь.

Они оставили лыжи в кустах, припорошив ветками и мокрым рыхлым снегом, и двинулись пешком, огибая минное поле, которое Беккер со своим псом обнаружил, когда выдвинулся вперед на разведку. Немецкие саперы из группы Зибера, прибалтийские немцы, служившие в Советском Союзе в прибалтийских воинских частях до войны и отлично знавшие русские мины, шли первыми, прощупывая подтаявший снег длинными щупами. Торн и Хельд без намордников бежали впереди саперов, принюхиваясь, но не подавали голоса. Внезапно Торн остановился и сделал стойку, оглянувшись на хозяина.

— Стойте, — прошептал Беккер, поднимая руку. — Впереди противник. Собака почуяла русских.

Зибер подошел ближе, присел в кустах и взглянул в бинокль из-за замшелого валуна. В трехстах метрах на въезде в Калугово темнели брустверы траншей, сложенные из мерзлой земли и снега еще немцами, когда охранная дивизия держала тут оборону вдоль Варшавского шоссе. Над брустверами вился дымок — кто-то грелся у костра, не соблюдая маскировку. Русские чувствовали себя в безопасности в немецких траншеях. И это было плохо. Очень плохо.

— Шкловский, Игнатьев, — позвал Зибер, продолжая смотреть в бинокль. — Вы идете первыми. Без оружия. Руки на виду. Ваша задача — заговорить с ними, выяснить обстановку. Скажете, что наш отряд отстал от своих, блуждали много дней, потеряли связь. Документы покажете. Остальное — ваша импровизация. Мы с группой заляжем в ста метрах. Если что пойдет не так — прикроем огнем. Но постарайтесь не облажаться.

— Понял, герр гауптштурмфюрер, — сказал Шкловский, снимая автомат и передавая его Гансу Фостеру.

Его лицо, обычно насмешливое, стало серьезным, даже мрачным. Он понимал, что сейчас начнется самая опасная часть их миссии. Импровизация на вражеской территории — это не то же самое, что импровизация на карте в собственном штабе. Тут ошибка стоит жизни.

Игнатьев тоже отдал оружие. Он поправил маскхалат, одернул гимнастерку, проверил чужой партбилет с переклеенной фотографией во внутреннем кармане. Потом кивнул Шкловскому.

— Пошли, Борис Сергеевич. Прикинемся красными. Сыграем роли, как в старые добрые времена в разведке. Ты — командир роты, я — политрук. Только без лишней театральности. Большевики этого не любят. Лучше уж выглядеть грубыми и неотесанными болванами с которых взятки гладки.

— Без театральности вполне обойдемся, — усмехнулся Шкловский. — Я сам не люблю театр. Пошли.

Они вышли из-за валуна, подняв руки вверх, и медленно, не торопясь, пошли к траншеям. Снег тревожно хрустел под ногами. Граф Игнатьев шел чуть впереди, Шкловский — сзади и справа, как положено: политрук и командир — рядом.

— Стой! Кто идет? — раздалось из траншеи. Голос был молодой, но твердый, без нервозности.

— Свои! Командир роты Кукушкин и политрук Савченко! — крикнул граф Игнатьев, стараясь говорить с едва заметным южным акцентом — так говорят в Ростове-на-Дону, где он родился и вырос до революции, где служил его отец, пока большевики не пришли к власти и не расстреляли его, как белого полковника, не желающего переходить на службу к красным. — Десантники из 4-го корпуса. Отбились от своего полка. Неделю блуждали по лесу.

— Заплутали, значит, совсем, товарищи командиры? — из траншеи показалась голова в ушанке. Лицо молодое, лет двадцати трех, с резкими, грубыми чертами, с внимательными серыми глазами, которые сразу оценили идущих — их одежду, отсутствие оружия, их усталые немолодые осунувшиеся лица. — Вы откуда? И чего руки подняли в гору, точно в плен сдаетесь?

— 8-я воздушно-десантная бригада, — ответил Шкловский, опуская руки и называя ту часть, чьи документы были у них. — 2-й полк, 2-й батальон. Я командир 3-й роты старший лейтенант Кукушкин Анатолий Борисович. Со мной политрук Савченко Дмитрий Сергеевич. Мы попали в окружение под Горбачами. С трудом мы от немцев оторвались и пробились к лесу, чтобы затеряться, сбить погоню со следа. Потому и блуждали. И вот только сейчас вышли к вам через болота. А руки подняли и без оружия подошли, чтобы не пристрелили вы нас случайно. Скажите лучше, где тут штаб?