Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 11

Потому она проговорила спокойно:

— И долго вы на этот раз с нами пробудете?

Полина ответила честно:

— Не знаю. Начальство сказало только, что уезжаем в тыл.

— Мы тоже туда выдвигаемся, — Клавдия повернулась к Полине. Она хотела добавить что-то еще — может быть, резкое, может быть, обидное, — но передумала. Вместо этого она просто посмотрела на Полину долгим взглядом, в котором были и горечь, и усталость, и, — странное дело, — капля сочувствия.

— Только прошу: не лезь к нему! — все-таки сказала Клавдия негромко, но твердо. — У нас и так война. Убить могут в любой момент хоть меня, хоть тебя, хоть его. После войны выяснять отношения будем. Если доживем.

— Я и не лезу, — тихо сказала Полина. В ее голосе прозвучала такая обреченность, что Клавдия на мгновение почувствовала себя не победительницей, а палачом. — И он ко мне не идет. Не хочет. Я это уже поняла. Ты победила, Клава. Радуйся.

— Нечему пока радоваться, — ответила Клавдия, и на этот раз в ее голосе не было торжества. — Я же говорю, что его могут убить завтра. Или меня. Или тебя. Тогда все наши бабьи распри прахом пойдут. Потому я тебе и говорю: не лезь. Не трать время на то, что не имеет смысла.

Разговор прервал сам Ловец, который внезапно подошел к женщинам вместе со своей овчаркой. Афганец шел за хозяином, как тень — бесшумно. Пес смотрел внимательно своими умными, почти человеческими глазами, которые, казалось, понимали каждое слово. Пес ткнулся носом в руку Полины, лизнул пальцы, потом отошел и сел у ног Ловца.

— Полина, ты тоже с нами? — спросил Ловец. В голосе его не чувствовалось былой радости от встречи с ней — только усталая констатация факта. И еще — тревога. Он смотрел на ее изможденное лицо, на синяки под глазами, на осунувшиеся плечи, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на вину.

— Да, дальше с вами, так получается, — ответила она. — Мне приказали сопровождать раненых в эвакуацию.

— Хорошо, — Ловец перевел взгляд на Клавдию. — Клава, поможешь ей устроиться на небольшой отдых с перекусом? Время еще есть. Отправимся через час. Пусть Полина поест и поспит хоть немного. Вид у нее неважный.

Клавдия кивнула, взяла Полину за локоть, — не грубо, но и не ласково, скорее деловито, — и повела в свой временный медпункт. Там был и отдельный закуток, отгороженный простыней, где стояли две койки для медперсонала, и хорошая печка-буржуйка, накаленная докрасна, и даже горячая вода, согретая загодя для раненых в водонагревательном котле-титане, оставшемся от немцев, потому что у оккупантов в этом помещении тоже размещался маленький лазарет на четыре койки. Но сейчас раненых здесь не было, — их уже вынесли наружу, чтобы грузить в машины, и в медпункте царила непривычная тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печке.

— Вот, поешь теплую кашу. Там, в котелке на буржуйке, — сказала Клавдия, указывая на чугунок, прикрытый чистой тряпицей. — И поспи хотя бы полчасика. Я разбужу. Не беспокойся.

Полина так устала от тряски в кузове грузовика, от бессонных ночей, от постоянного напряжения, что не стала спорить. Она даже не почувствовала никакого подвоха на этот раз в голосе Клавдии. Последовав ее совету, она отломила кусок хлеба, зачерпнула ложкой кашу, прожевала машинально, не чувствуя вкуса, потом прилегла на койку, укрылась старым одеялом, прожженным папиросами в разных местах, и провалилась в сон мгновенно, как будто кто-то выключил свет.

Ей снилось поле. Бесконечное желтое пшеничное поле. И она бежала по нему босиком, и ветер трепал ее волосы, и солнце светило так ярко, что приходилось щуриться. А впереди стоял Ловец — без оружия, без формы, в простой рубахе. И он улыбался. А она бежала к нему, но поле становилось все шире, а он — все дальше. И голос его, еще недавно такой близкий, теперь был едва слышен:

— Полина… Полина, просыпайся…

— Полина, вставай! — голос Клавдии был резким, как удар плетью. — Через десять минут отправляемся!

Полина открыла глаза. Комнатка медпункта, тусклый свет керосиновой лампы, запах карболки и махорки. Клавдия стояла над ней, держала в руках какие-то бумажные листы.

— Пока ты спала, всех уже по-другому пересадили, — сказала Клава без предисловий. — По новым спискам. Так что садись во второй санитарный грузовик. Там место есть. И еще: нас предупредили, что в пути на колонну могут напасть. Немцы, говорят, вдоль шоссе не успокоились. Потому запомни: если начнется стрельба, не высовывайся. Твое дело — раненые. Воевать тут есть кому. Весь отряд Ловца будет сопровождать санитарный обоз. Защитят нас, если что.

— Воевать и я тоже умею, если надо, — ответила Полина, опустив глаза. В ее голосе не было бравады, только спокойная уверенность. — И не хуже тебя.

Клавдия усмехнулась — не зло, а скорее устало, как усмехаются люди, которые видели слишком много смерти и перестали удивляться чужой храбрости.

— Лучше бы не пришлось, — сказала она. — Война — не кино. Тут за каждую пойманную пулю потом расплачиваешься здоровьем.

Клавдия развернулась и пошла прочь, к выходу, где уже слышались завывания моторов и громкие голоса командиров, отдающих последние распоряжения перед отправкой. Полина осталась одна. Она посидела на койке, растирая лицо ладонями, прогоняя остатки сна, потом встала, поправила санитарную сумку, накинула шинель — и вышла в начинающиеся сумерки.

На самолете их доставили на ближайший полевой аэродром. Пилотировал «Тетушку-Ю», — трехмоторный «Ju.52», —очень опытный экипаж, работавший до этого на снабжении немецкой группировки, оказавшейся в котле под Демянском. Эти умели летать по приборам даже при плотной облачности. Но теперь их, летчиков транспортной авиации, перебросили на другое направление, потому что немецкому командованию приходилось устраивать воздушный мост еще и для 12-го и 13-го армейских корпусов, попавших в котел под Юхновым.

Транспортник, оборудованный лыжами, успешно сел на заснеженное поле, хотя снег уже и начал подтаивать. Группа Зибера быстро выгрузилась. Четырнадцать человек и две собаки. От аэродрома, затерянного в лесах, они шли на лыжах всю ночь. Вся их форма — советское трофейное обмундирование ВДВ, поверх — поношенные маскхалаты, чтобы походить на десантников, которые заблудились, отбились от своих и теперь пробиваются к своим. Каждая деталь была продумана до мелочей: пуговицы, ремни, портупеи — все исключительно советское, с клеймами фабрик. Даже нашивки за ранения на гимнастерках, надетых под десантные куртки, — подлинные, снятые с убитых.

Оружие — тоже только советское: автоматы «ППШ-41» и винтовки «СВТ-40», но не обычные, а с глушителями, изготовленными в оружейных мастерских СД по специальному заказу по описаниям тех немногих немецких солдат, кто видел вооружение группы Ловца и остался жив. Три пулемета «ДП-27», заряженные дисками с трассирующими пулями для ночного боя. Даже пистолеты только «ТТ». Единственное, что было у них с собой из привычной немецкой экипировки — это «цейсовские» бинокли. Но сами по себе они ничего не значили: у многих командиров Красной Армии были такие же, взятые у немцев во время боев в качестве трофеев.

И, разумеется, у всех имелись документы. Самые настоящие. Красноармейские книжки, командирские удостоверения, даже комсомольские и партийные билеты — все изъятое у убитых или пленных, но с новыми фотографиями, на которых люди в советской форме смотрели в объектив с той особенной суровой серьезностью, какая бывает у тех, кто знает, что их снимок может стать последним. А фрагменты печатей на фотографиях были подделаны с особой тщательностью лучшими немецкими специалистами. Распознать подделку можно было лишь под микроскопом, да и то вряд ли, потому что состав и оттенок чернил печати поверх фотографии тоже был воссоздан со всей немецкой педантичностью.

Если кого-то из них убьют и найдут потом мертвым — русским будет трудно доказать, что перед ними труп бойца из эсэсовской элиты, а не самый обычный погибший советский десантник. А возможность гибели они отнюдь не сбрасывали со счетов, понимая, против кого идут. Как бы они ни хорохорились друг перед другом, а пресловутый Ловец внушал страх каждому из них. Даже тем, кто никогда не признался бы в этом вслух, даже тем, кто на спор выпивал пол-литра шнапса залпом и грыз стекло на пари. Страх сидел в них глубокой занозой, и каждый из них надеялся, что если встретит русского диверсанта, имевшего многие зловещие прозвища от призрака до ночного кошмара, лицом к лицу, то не дрогнет. Но никто не был в этом уверен.