Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 4

Я прекрасно понимал, что перестраховываюсь и дую на воду. Но отказываться от подобных… внезапных УЧЕНИЙ я не был намерен.

Моя жизнь и жизнь моей семьи — это ось, на которой сейчас держится вся Империя. Те, кто нас охраняет, обязаны быть профессионалами запредельного, немыслимого для этого века уровня. Такими псами, чтобы любые, даже самые изощренные поползновения врагов они щелкали как гнилые орехи.

По уставу я и сам должен был сейчас запереться во внутренних покоях, вооружившись до зубов: с двумя заряженными пистолетами и обнаженной шпагой, готовый дорого продать свою жизнь, если убийцы прорвут внешние кордоны. Но если правила написаны для всех одинаково, то император всё равно является исключением.

Я толкнул тяжелые двери и вышел на крыльцо, холодно оглядывая кипящий вокруг хаос.

— Степан, — усмехнулся я. — Не удалось добраться до меня и убить?

— Ваше величество… защищать вас легче, — он, отбиваясь, еще умудрялся и со мной разговаривать.

Гвардейцы посмотрели на меня, мол, что прикажу.

— Продолжайте! И посильнее там. Задача была Степе поставлена, он ее не выполнил. Бейте, но не убейте, — ответил я на невысказанный вопрос.

Зрелище было эпичным. Огромный бугай лежал на брусчатке с в кровь разбитым лицом. Сразу пять дюжих, отборных гренадеров из моей личной охраны и роты почетного караула, пыхтя и грязно ругаясь сквозь зубы, пытались заломать ему руки за спину, чтобы скрутить. Но этот медведь сопротивлялся, причем весьма успешно, играя мышцами так, что гвардейцы едва не разлетались в стороны.

Он получал удар за ударом, уже кровь хлестала из носа, кулаки разбил, но не сдавался.

— Степан, приказываю тебе сдаться, — громко, чеканя каждое слово, констатировал я, перекрывая шум. — Было бы это в реальных боевых условиях, думаю, получил бы ты прикладом фузеи в висок, и не один раз. А так ребята тебя еще пожалели.

Вдали, в сгущающихся сумерках парка — там, где в моем родном будущем будут шуметь стоянки для туристических автобусов и автомобилей — не стихали хлопки выстрелов и звуки лихой, злой рукопашной драки. Схватка шла на тяжелых деревянных саблях, но веселого в этом было мало: таким тренировочным клинком, если с оттягом огреть по голове, при особом желании можно легко проломить череп.

Да, такие предельно реалистичные маневры вполне могли унести одну-две жизни с обеих противоборствующих сторон. Издержки. Но я помнил другую историю. Когда в будущем гениальный Александр Васильевич Суворов начнет гонять свои войска сквозь строй подобных экзекуций, смертность на его учениях порой будет превышать потери в реальном бою, особенно если били неорганизованных турок. Мой принцип был выкован из той же стали: тяжело в учении — легко в бою.

Холодно оценив обстановку и убедившись, что защитный периметр функционирует, я повернулся к застывшему навытяжку адъютанту.

— Миниха и Матюшкина немедленно ко мне в кабинет! Игра сыграна.

Уже как неделю эти двое устроили настоящее соревнование не на жизнь, а на смерть. Хитрый лис Бурхард Миних играл за диверсантов: его задачей было всеми правдами и неправдами, используя внезапность, подкуп или прямой штурм, прорваться во дворец со стороны парковой зоны. А вот генерал Матюшкин со своими людьми должен был костьми лечь, но этому прорыву воспрепятствовать.

При этом солдаты оставляли порох, даже штыки сдавали. Не все были предупреждены, только что объявлено, что возможно нападение. И вот… у самых дверей моего дома ловят Степана. А еще одна группа была, как я понял, условно ликвидирована и рассеяна выстрелами пушек.

Пора было подводить итоги их маленькой, но такой важной войны.

Эта изматывающая игра в кошки-мышки длилась уже целую неделю. И то, что Миних все-таки решился бросить свою диверсионную группу на штурм именно сегодня, было, пожалуй, шагом преждевременным. У него в запасе оставалось еще три полноценных дня, чтобы нащупать брешь в обороне, вымотать караулы ложными тревогами или как-то иначе раскачать бдительность охраны.

Но он не вытерпел.

Генерал-губернатор Петербурга Бурхард Кристоф фон Миних стоял передо мной в кабинете, сжимая эфес шпаги так, что побелели костяшки. Он был мрачнее свинцовой тучи. Миних и в лучшие дни не отличался особой словоохотливостью или светской коммуникабельностью — вечно сам себе на уме, закрытый, словно сейф. Но сейчас каждая черточка его жесткого лица буквально кричала об уязвленном самолюбии. Проиграть генералу Матюшкину он категорически не желал.

При всем своем холодном, математическом прагматизме этот упертый саксонец отчаянно рвался на настоящую войну. Сколько в этом порыве было тонкого карьерного расчета, а сколько — слепого, мужицкого желания всласть помахать шпагой и понюхать пороху? Загадка. Возможно, даже для самого Миниха. Но в одном он был, безусловно, прав: тот, кто одерживает громкие победы на поле боя, всегда въезжает в столицу на белом коне, увенчанный лаврами триумфатора. А вот тот, кто планомерно, изо дня в день стирает себя в пыль на поприще развития столицы, преображая ее, делая поистине ослепительной жемчужиной не только России, но и всей Европы — этот каторжный труд не виден сразу. Он не блестит на солнце, как новенький орден.

Но он был виден мне.

То, что Миних сотворил с городом, поражало воображение. Практически за одно короткое лето с нуля организовать бесперебойное, массовое производство кирпича для нужд каменного строительства Петербурга — это уже тянуло на высшую государственную награду. Вычищенные, углубленные каналы, через которые теперь повсеместно были переброшены пусть пока временные, но на совесть сбитые деревянные мосты — его заслуга.

А набережная возле Зимнего дворца! Она прямо на глазах одевалась в строгий, хищный черный мрамор. Красиво, изящно и, как шептались при дворе, поразительно быстро — словно по мановению волшебной палочки.

Вот только я слишком хорошо знал истинную цену этому «волшебству». Она измерялась исключительным, маниакальным трудолюбием самого Миниха, его звериной хваткой организатора и жесточайшей, порой бесчеловечной требовательностью.

Именно поэтому я молча закрыл глаза на недавний инцидент, когда прямо на лесах насмерть забили кнутами главного подрядчика одной из артелей. Тот не только нагло сорвал сроки, но еще и начал химичить с материалами, пытаясь раздуть смету и украсть государевы деньги. Эта показательная, кровавая порка пришлась как раз к месту: слух разлетелся по всем верфям и стройкам.

Теперь Петербург напоминал растревоженный муравейник. Везде копошились люди, везде стучали топоры, воздвигались стены и рылись каналы. Я лично утверждал каждый план развития столицы, но порой, проезжая сквозь лабиринты строительных лесов, мимо зияющих котлованов и циклопических гор материала, сам с трудом понимал, что к чему.

А Миних понимал каждую щепку.

— Господин генерал-губернатор, я всецело доволен вашими действиями. Во всем доволен, — нарушил я тяжелую тишину кабинета, веско чеканя слова и глядя прямо в колючие глаза саксонца. Мне было важно поддержать именно его.

Матюшкин же… Матюшкин — боевой генерал. К тому же он столько времени слушал мои личные, принесенные из будущего инструкции о том, как правильно выстраивать эшелонированную охрану первого лица, что исход был предрешен. Я не спец в этом вопросе, но тут, в начале XVIII века вовсе казалось поле непаханное и как охранять первое лицо, как осуществлять диверсии… все это понимали каждый по своему, без системы.

Но если бы Матюшкин сегодня облажался и допустил проникновение таких бугаев, как Степан или Корней, игравших на стороне диверсантов Миниха, во внутренние покои дворца — я бы всерьез задумался, того ли человека я тяну наверх по Табели о рангах.

— Пожмите друг другу руки, господа, — властно скомандовал я, видя, как они сверлят друг друга взглядами. — Спасибо вам за то, что более чем достойно служите Отечеству на своих местах. Через десять дней жду вас обоих в приемном зале Летнего дворца. Для награждения.