Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 31

— Ваше императорское величество, звучит… как девиз к союзу.

— Вот… передайте мой посыл моему венценосному брату. Признание России империей — первый шаг, чтобы мы стали реализовывать на деле эту систему.

Савойский сдержанно поклонился и, чеканя шаг, вышел из кабинета.

Не прошло и минуты, как двери вновь отворились. В кабинет вошел французский посол. Вошел на совершенно новый манер: вместо глубокого почтительного поклона он лишь коротко, на грани приличия, кивнул головой, всем своим видом демонстрируя версальскую надменность и превосходство «просвещенной» нации.

Ну что ж. Послушаем, какие песни запоет галльский петух. Еще какой петух! Всем питушарам вожак!

Петербург.

28 октября 1725 года.

Признаться, я даже несколько опасался Жака де Кампредона. Этот прожженный французский дипломат казался мне опасным хищником, искусно мимикрирующим под галантного царедворца.

В прошлой своей жизни я не читал его секретных депеш в Версаль, хотя прекрасно знал: именно Кампредон стал для будущих историков главным источником, описавшим в деталях смерть Петра Великого и последующий дворцовый переворот в пользу Екатерины I.

Да и в целом считалось, что полномочный посланник Франции столь изящно провернул в России нужные его двору дела, что сам Ништадтский мир — который мог быть заключен со Швецией на куда более выгодных для нас позициях — являлся во многом детищем этого улыбчивого интригана.

Я до сих пор, даже обжившись в этом времени и в теле Петра Алексеевича, не мог взять в толк логику дипломатов прошлого. Зачем нужно было выплачивать шведам астрономическую сумму в два миллиона ефимков за Лифляндию, Эстляндию и Ингерманландию? За земли, которые по праву меча уже де-факто были нашими.

Если требовалось закрепить статус территорий юридически, оформив аннексию как сделку купли-продажи, чтобы отсечь в будущем любые международные претензии к России, то вполне достаточно было заплатить один символический рубль. Тоже продажа, но не в ущерб казне. Да за эти миллионы можно было построить флот заново. Ну почти.

Да и то, что Людовик, если можно так сказать, бортанул, Лизу… Да я, как отец, должен был разорвать отношения с Францией. Как правитель — нет, но как отец — да.

Кампредон изящно поклонился, едва не коснувшись напудренным париком столешницы:

— Ваше императорское величество, вы не представляете, сколь я счастлив лицезреть вас в добром здравии и столь прекрасном расположении духа. Я так рвался к вам на аудиенцию, но, увы, в ваших великих государственных заботах всё не находилось времени на мою скромную особу…

— Месье Кампредон, — сухо оборвал я его, тяжело опершись ладонями о край стола. — Я попрошу вас оставить эти версальские словесные кружева. Давайте поговорим предметно. Я знаю, что вы человек сугубо практичный. И вынуждены плести эти изящные конструкции лишь потому, что считаете: они сработают на пользу вам и вашему королю. Ответьте мне прямо на первый мой вопрос: какое отношение вы имеете или имели к последним действиям князей Долгоруких и Голицыных?

Француз замолчал. Его учтивая улыбка не дрогнула, но взгляд на мгновение стал цепким, холодным. Он в открытую, пытливо просканировал меня глазами, что было на грани дипломатического фола и откровенной невежливости. Впрочем, я прекрасно понимал причину: прежнему Петру Алексеевичу безмерно льстило внимание великой Франции. Из-за этого послу слишком многое сходило с рук.

Теперь же я был абсолютно уверен: грандиозный династический проект, по которому моя дочь Елизавета Петровна должна была выйти замуж за юного Людовика XV, изначально был обречен на провал. Этакая блестящая политическая мормышка, фальшивая приманка. Задобрить Петра Великого, создать иллюзию, будто Франция едва ли не в союзниках у него ходит.

И все эти частые визиты Кампредона к Елизавете были не чем иным, как унизительным экзаменом. Моя дочь, словно цирковая лошадка, сдавала французскому посланнику знание языка, версальского этикета, изящных манер и танцев… Временами у меня складывалось стойкое впечатление: дай этому лощеному посланнику волю — он начал бы пробовать Елизавету на пригодность и в совершенно ином, физиологическом отношении.

От этой мысли я невольно сжал челюсти.

Всё это было не чем иным, как грандиозной дипломатической уловкой. Многоходовой комбинацией, разыгранной Версалем, чтобы обеспечить наиболее выгодный мир для разбитой в пух и прах Швеции. Они убаюкивали, смягчали русского императора лестью и матримониальными посулами…

Тонко рассчитали. Петру Алексеевичу, то есть мне, но не совсем, льстило быть в центре европейской политики. На его тщеславии играли. Получалось так, что Россия уже сильная. Игроки боролись за обладание этой силой. Не за то, чтобы строить равноправные союзы, заключать взаимовыгодные соглашения, а полноценно обладать силой.

Не будет такого. Мне на внимание Европы плевать. Это самое внимание будет только усиливаться, если мы побеждать будем. Ну а нет… так кому интересен слабый?

А ведь теперь, покопавшись в архивах, я имел на руках сведения о том, что именно французы повлияли на роковой исход Прутского похода. Вернее, на то, что генерального сражения на реке Прут так и не состоялось. Зато захлопнулась идеальная ловушка, куда угодила русская армия и прежний Пётр.

У историков моего будущего этих документов не было. Уж не знаю, почему. Возможно, французская резидентура подсуетилась в достаточной мере и подчистила всё, что могло фатально скомпрометировать русско-французские отношения. А может, эти депеши просто затерялись в пыльных приказах. На самом деле, лишь изредка пролистывая закрытые каталоги, куда стекались государственные бумаги, я выуживал столько невероятных исторических фактов, что оставалось только диву даваться. Ну и продолжать работу по инвентаризации всех архивов и не только их, но еще и бумаг, которые хранятся в монастырях.

Одно стало ясно кристально: Версаль начал активно и тайно действовать против России ровно после сокрушительного поражения Карла XII под Полтавой. До того они присматривались, но после испугались нашей силы. И теперь я припомнил им этот недружественный шаг.

— Как же так получается, месье Кампредон? — мой голос стал обманчиво тихим, но в кабинете повисла тяжелая тишина. — Выходит, что единственное моё сокрушительное поражение — Прутское, от турок — было спровоцировано именно вашей Францией? Именно французский посланник в Константинополе дез Аллёр, едва узнав, куда направляются мои войска вместе со всем двором, тут же отправил срочное донесение великому визирю. Более того, я не удивлюсь — и такие доказательства, само донесение, у меня обязательно появятся! Но и без того хватает доказательств, что именно ваш дипломат разработал ту весьма недурственную военную операцию, когда турки превосходящими силами прижали нас к реке и имели все шансы уничтожить.

Кампредон побледнел, но промолчал, лишь сильнее стиснув подлокотники стула.

— А теперь у меня есть претензия и по поводу моей дочери, Елизаветы, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Не стоит даже заводить речь о том, что проект ее коронации во Франции просто не состоялся. Вы приложили все силы, чтобы он остался лишь на бумаге. Вы просто использовали меня как слепого котенка.

Я тяжело поднялся из кресла, нависнув над столом всей своей более чем двухметровой громадой. Француз, повинуясь рефлексу и дворцовому этикету, тоже резко вскочил на ноги. Но я шагнул вперед и с размаху опустил тяжелую ладонь ему на плечо. Удар был такой силы, что Кампредон охнул, подкосился и тяжело рухнул обратно на стул. Дерево жалобно хрустнуло.

— Да сиди ты! — с нескрываемым раздражением бросил я, переходя на грубое «ты». — Я тебе не твой король Людовик, которого я в Париже на руках нянчил, чтобы тут политесы разводить да нужное количество поклонов отбивать! Мне дело нужно делать. А не выяснять по этикету, кто из герцогов сегодня удостоится чести подать монарху горшок, когда он испражняться изволит! И после этого вашего версальского цирка вы ещё смеете называть меня варварским царём?