Свои люди - Сохрина Анна - Страница 6

Лариса лежала и думала, что Ключевский взял её в свою жизнь. И ей нравится в его жизни. Она впервые за много лет чувствует себя спокойно и уверенно, как и должна себя чувствовать женщина рядом с мужчиной. И не надо бороться за существование, стоять на семи ветрах, отвоёвывать себе место под солнцем. Тут просто — расти и цвети себе на здоровье.

Кроме того, Ключевский был творческим человеком и делал своё дело — фильмы, заставляющие нас увидеть бездну и содрогнуться. И выйти из темноты кинозала другими, чем вошли. Лариса хотела участвовать в этом большом деле, делать свою маленькую часть. Маленькую, но нужную. И реализовать себя.

Получилось, что Ключевский нёс сразу два компонента счастья: любовь и творчество.

— Вот приеду и всё скажу Вадику…

— Лара, — позвал Ключевский, — пошли обедать…

Ключевский всё умел делать сам. В том числе и готовить. На обед он сварил борщ, поджарил рыбу и даже испёк пирог.

— Ты вполне можешь обойтись без женщины… — Лариса повязала передник и принялась мыть посуду. — Должен же быть и от меня какой-то прок!

— «Кооператив “Эврика” принимает заказы на пошив свадебных платьев модных фасонов из тканей ателье и заказчика», — прочитал вслух Ключевский, он держал в руке рекламный выпуск вечерней газеты. — Ну, девушка, вы желаете шить платье из материала заказчика?

— А ты уверена, что он тебя не бросит? — спросила Валентина.

— А почему он меня должен бросить?

— А почему он бросил двух предыдущих жён?

— Он их разлюбил.

— А тебя не разлюбит?

— Меня не разлюбит.

— Мне всё понятно, — Валентина принялась ходить по комнате и стирать с мебели пыль.

На тумбочке по-прежнему красовался горшок с кактусом. Валентина взяла его и повертела в руках.

— Слушай, а ты не знаешь, почему мы такие дуры? — спросила она задумчиво.

Хрусталев был в мастерской, сидел в кресле и смотрел в пространство. Думал о высоком.

— А-а-а, прелестное дитя! — обрадовался он, увидев Ларису. — Совсем забыла меня в последнее время! Что нового в жизни?

— Пётр Петрович, — сказала Лариса и чмокнула художника в щёку, — а я замуж выхожу…

Хрусталев привстал с кресла и недоуменно посмотрел на Ларису:

— Так ты… если мне не изменяет память… замужем… в некотором роде…

Лариса рассмеялась.

— В некотором роде… А я за другого, Пётр Петрович!

— Так, — художник задумчиво пожевал губами. — Садись, рассказывай.

Потом они шли по Университетской набережной. Хрусталев был грустен.

— Знаешь, — сказал он Ларисе на прощанье, — если бы я был не так стар, то тоже бы на тебе женился…

Лариса была ему благодарна.

— Что? — спросил Вадик, когда она вернулась из Москвы. Он стоял в коридоре побледневший и понурый.

— Плохо, — созналась Лариса.

— Совсем плохо?

— Совсем… — упавшим голосом сказала она.

— Ну и…

— Вадик, — сказала Лариса и почувствовала, что слёзы стоят у неё в глазах. — Я тебя прошу… Я тебя очень прошу — отпусти меня!

Ларисе было страшно поднять глаза на мужа.

— Куда же я тебя отпущу? Ты моя жена.

— Я плохая жена! — прокричала Лариса. — Меня надо вырвать, как больной зуб. Вырвал — и не больно…

— Ты не зуб, ты позвоночник, — медленно сказал Вадик.

Лариса опустилась на табурет, закрыла лицо руками и разрыдалась… Она лежала на диване лицом к стене в одной комнате, а Вадик — в другой. Между ними бегал ненакормленный и неумытый Люсик с чернильными кляксами на пальцах и внушал Ларисе:

— Я не дам вам развестись! Я свяжу вас верёвками.

Когда они ссорились, а потом мирились, Люсик становился между ними, охватывал их руками, соединял и говорил:

— Не надо ссориться. Мы все любилки!

— Наша мама хочет от нас уйти, — сказал Вадик Люсику.

Он объединил себя и сына, а Лариса осталась в стороне — разрушительница, осквернительница семейного очага. Лариса лежала, не шевелясь, и рассматривала обои на стене. Они были розовые в красных крапинках. Голову будто сжимал тугой обруч.

Льдина разломилась на две части, и её половинки уплывали в разные стороны. Лариса осталась посредине в ледяной черноте воды.

— Я не могу без тебя жить, — сказал Вадик и лёг лицом к стене. Он был силен своей слабостью.

После тяжелого суматошного дня, проведенного на студии, Ключевский возвратился домой в состоянии крайней неудовлетворённости собой и окружающим миром. Проглотив таблетку от головной боли, он подошёл к окну и задумался.

Напротив на ветке берёзы сидела большая носатая ворона. Птица наклонила голову набок, скосила глаза и испытующе посмотрела на Ключевского.

— Кар-р-р! — сказала ворона.

— Кар-р-р! — поздоровался Ключевский.

Птица, высоко задирая ноги, важно прошлась по ветке.

«М-да, — подумал Ключевский, — какая-то ворона может прожить на свете около трёхсот лет, а я только семьдесят пять. И то в лучшем случае… Большая половина жизни позади… А что успел сделать? Три хороших фильма из пятнадцати? Невелики итоги… Семьи нет. С Ларисой всё как-то непонятно… Да и хочу ли я лишних забот? Новая жизнь, новые обязательства…»

Его мысли прервал звонок в дверь. На пороге в ослепительно белой блузке с просвечивающими узорчатыми дырочками стояла Людочка, ассистентка студии, давнишняя знакомая Ключевского.

— Здравствуй, дорогой! — сказала Людочка слегка опешившему Ключевскому и решительно вошла в прихожую. — Я смотрю, ты мне не очень рад? Ай-я-яй… А я прямо из Ялты. Мы там месяц с «Мосфильмом» проторчали. Видишь, какая загорелая? — Людочка распахнула ворот.

Ключевский посмотрел на неё не без удовольствия и подумал, что после тяжёлого трудового дня совсем недурно было бы расслабиться…

— Выпить хочешь? — спросил он.

— Давай, — Людочка, покачивая бёдрами, прошла в комнату и удобно устроилась в кресле.

Ключевсний достал из бара бутылку дорогого коньяка, две маленькие рюмочки, включил магнитофон, зашептавший что-то сладкими зарубежными голосами, и направился к креслу…

В прихожей зазвонил телефон.

— Привет! — сказал приглушённый расстоянием Ларисин голос.

— Привет… — растерянно ответил Ключевский.

— Как дела?

— Н-ничего, — промямлил он.

— Что делаешь?

Из комнаты босиком, в одних трусиках прокралась Людочка и обняла Ключевского за шею.

— М-м-м… отдыхаю… — выдавил из себя Ключевский, вращая головой и делая Людочке страшные глаза.

— Отдыхаешь? — неуверенно переспросила Лариса, чувствуя неладное.

— М-м-м… Да, устал тут… Понимаешь… Прилёг…

— Я не вовремя? — расстроилась Лариса.

— Да, не совсем… — осипшим голосом пробубнил Ключевский, высвобождаясь из Людочкиных объятий.

В трубке коротко запикало. Людочка, надув губки, прошествовала в комнату. Ключевский постоял некоторое время с гудящей трубкой в руке, а затем швырнул её на рычаг.

«Вот чёрт! — подумал он с досадой. — Всё не вовремя!»

За окном по ветке берёзы по-прежнему прохаживалась ворона. Склонив голову набок, она нахально смотрела на Ключевского.

— Ах ты, подлая птица! — воскликнул он.

Ворона замерла, покачала головой, тяжело поднялась с ветки и улетела. Ключевский потёр ладонями виски, вздохнул и нехотя поплёлся в комнату. В кресле, блестя загорелыми коленками, сидела Людочка, цедила коньяк и насмешливо улыбалась.

Недоумевающая Лариса поднялась к Валентине и передала ей содержание разговора.

— Да не один он, — определила Валентина. — С новой девочкой договаривается о новом ребёнке!

— Замолчи! — вздрогнула Лариса. — Как ты можешь? — и ушла, хлопнув дверью.

Валентина посмотрела ей вслед и пожала плечами.

Лариса сидела в редакции за рабочим столом и смотрела на кричащих абажурщиц.

— Мы будем жаловаться! — кричали абажурщицы. — Мы вам Адриано Челентано заказывали, а вы нам что поставили?

Лариса молчала и смотрела куда-то поверх голов, ничего не видя.