Ариец поневоле. Дилогия (СИ) - Манов Юрий - Страница 2

Сомнений больше не оставалось: я в гитлеровской Германии. И я подросток в униформе Гитлерюгенда. А рядом со мной, то есть с Паулем Зильбером, стоят ученые нацисты-оккультисты.

Судя по всему, они только что проводили некий эксперимент, в результате которого в этого Зильбера вселилась личность Павла Сереброва.

Моя личность, черт бы их всех побрал вместе с их опытами!

— Он что-то видел? — громко спросил вошедший. Не дождавшись ответа, обратился ко мне:

— Курсант, ты что-то увидел? Там?

Я отрицательно мотнул головой. Не думаю, что это именно тот результат, на который рассчитывали немцы. Но что отвечать я не знал. И решил, что с такими «хозяевами» стоит вести себя предельно осторожно.

А эсэсовец вдруг схватил меня за грудки правой рукой, а левой начал водить у меня по затылку. Чего это он? Похоже, вообразил себя экстрасенсом. Тоже мне, Кашпировский недоделанный. Никаких чувств его манипуляции во мне не вызвали. Разве что брезгливость.

— Но немного… — протянул я, понимая, что любой наводящий вопрос может меня выдать.

— Что немного? — навострил уши эсэсовец.

— Немного устал, — признался я. — Знаете, как будто тяжесть тащил наверх. Этаж на пятый. Вроде мешка с песком. И так раз пять-шесть. И голова болит, говорить трудно.

Длинная фраза далась не легко. Но я хорошо знал этот язык. Теперь хорошо знал. Думал по-русски, но говорил по-немецки.

Немцы переглянулись.

— Это понятно, — осторожно произнес главный. — Но ничего, скоро отдохнешь. А сейчас все-таки расскажи нам, что ты испытал и увидел. В подробностях. Постарайся ничего не забыть.

— Да тут и забывать-то нечего, — я пожал плечами. — Как будто очутился в таких сумерках, что ли… Темно-серый туман. И чувство легкости. Вроде бы лечу. А лучше сказать, парю в этом сумраке. Как цеппелин.

Я действительно описал свои недавние ощущения именно так, как это сделал бы юноша пятнадцати лет.

Они выслушали меня очень внимательно. Переглянулись.

Я заметил, что они ждали от меня большего, но и то, что услышали, кажется, подтверждало какие-то их мысли. Типа: до цели еще семь верст и все лесом, но путь верный…

— Ну, хорошо, — подытожил старший. — Значит, говоришь, самочувствие в норме?

— Да, только слабость. Даже в сон клонит.

— Это естественно, — успокоительно сказал пожилой и обратился к помощнику:

— Вольфганг, проводите молодого человека в столовую, а потом в спальню. И пусть отдыхает до завтра.

Ага, Вольфганг… По крайней мере, имя одного я теперь знаю.

— Погодите! — вмешался офицер. — Как это до завтра? Доктор Хоффман, я вас не понимаю. Месяц работы и все вот так? Впустую? Что мне прикажете доложить наверх? От нас ждут реальных результатов!

Чем закончился их диалог, я не узнал.

Вольфганг вывел меня из зала, мы прошли коридорами. В одном из них встретили моего ровесника, одетого в то же «наци-милитари», что и я: коричневая юнгштурмовка с шевроном-руной, черные шорты, черный галстук, ремень с латунной пряжкой. Мальчик уже готовился зайти в одну из дверей, когда увидел нас.

Он почтительно вытянулся:

— Здравствуйте, доктор Вебер!

— Здравствуй, Генрих. Чем ты занимался сегодня?

— Работали с доктором Баумайстером.

— Ах вот как! Ну, хорошо.

И мы прошли мимо. Однако Генрих успел улучить момент и чуть заметно подмигнул мне. Я на всякий случай постарался подыграть и ответил тем же, даже сумел улыбнуться уголком рта.

Мы пришли в столовую. Мрачноватая пожилая женщина в белом фартуке поставила на стол большую порцию мясного рагу, зелень, яблочный сок в фарфоровом кувшинчике. Но прежде я отправился мыть руки, подробно рассмотрел в зеркале над раковиной свое новое лицо.

Пауль Зильбер выглядел как стопроцентный ариец. Да, совсем юный, с по-детски мягкими, еще не оформившимися чертами лица. Но обещающими лет через десять твердый облик нордического мачо, воплощение «чистоты германской крови». Светлые волосы, зачесанные на косой пробор. Светло-голубые глаза, тонкие губы, прямой нос.

Вебер пожелал мне хорошего отдыха и ушел.

Я ел с большим аппетитом, присущим молодому растущему организму. При этом продолжал размышлять о своем новом положении.

Итак, я — юноша Пауль Зильбер, прошедший самые придирчивые расовые проверки и отобранный в систему Аненербе. Видимо, как подающий надежды в области паранормальных талантов.

Гитлеровские евгеники явно поставили цель вырастить из одаренных образцов арийской молодежи людей со сверхспособностями. Которые смогут читать мысли, видеть будущее, двигать предметы силой мысли и всё в таком духе.

И наверное, по замыслу мудрецов Третьего рейха, в недалеком будущем этим сверхлюдям надлежит править миром. Что ж, посмотрим…

Глава 2

Курсант

Насытившись и поблагодарив суровую фрау, я вышел из столовой обратно в коридор.

Подойдя к двери, в которую вошел Генрих, толкнул её. Вошел в комнату.

Спальня. Очень чисто и скромно. Два окна, шкаф, стол, табуретки. Пять идеально застеленных кроватей в ряд с тумбочками в изголовье каждой. На стене — большой плакат. Орел с расправленными крыльями сжимает в когтях олимпийские кольца.

Уже знакомый мне Генрих сидел на второй кровати справа. Он уже переоделся, был в майке и шортах. Обернувшись, он так и просиял:

— О, Пауль! Как ты? Освободился?

— Да, — я направился к кроватям, пытаясь угадать, какая ж из них моя.

Это оказалось не трудно — да здравствует знаменитая немецкая педантичность — на каждой кровати обнаружилась аккуратно прикрепленная деревянная табличка, на которой готическим шрифтом выведены имя и фамилия владельца. Слева направо: Юрген Фризе. Клаус Шпарвассер. Михаэль Кремерс. Генрих Штрайх. И на крайней справа: Пауль Зильбер.

— Ну, что сегодня у вас было? — серые глаза Генриха блеснули искренним любопытством.

— Да ничего особенного, — я расстегнул ремень и начал снимать галстук. И рассказал примерно то же, что и тройке экспериментаторов.

Генрих аж присвистнул:

— И это ты называешь — ничего особенного⁈

— А что такого? — я с удовольствием освободился от рубахи. — Это лишь первые шаги. Никаких особых результатов я не почувствовал.

— Так-то оно так, — неуверенно протянул Генрих, — но все-таки, круглый зал, это…

Он не договорил, а я глянул в окно и определил, что на дворе лето, скорее всего уже август. День на исходе, скоро сумерки. Наш дом — вилла, окруженная чем-то вроде сада или парка. Вон виднеются еще какие-то корпуса и что-то похожее на хоздвор.

На тумбочке лежала аккуратно сложенная газета «Фёлькишер Беобахтер». Вот это очень кстати! В передовице статья про немецких атлетов — героях Берлинской Олимпиады.

Я тут же посмотрел на плакат на стене — орел с олимпийскими кольцами. Это же символ Берлинской олимпиады 1936 года. Я посмотрел дату выхода газеты — 21 августа 1936 года.

21 августа? Сегодня утром тоже было 21 августа. Но совсем другого года…

Вот почему-то именно сейчас меня пробрала дрожь. И дело было даже не в том огромном временном промежутке между моим прежним временем и этой новой реальностью. Дело было в осознании, что ничего страшного еще не случилось, но уже близится. Весь ужас Второй Мировой: и немецкие танки под Москвой, и горящий Сталинград, и блокадный Ленинград, и страшные концлагеря. Потом уж, слава богу, красное знамя над Рейхстагом и долгожданный мир, но сколько всего нехорошего перед этим…

Чтобы скрыть свое волнение, я сделал вид, что ищу что-то в тумбочке.

В верхнем ящике обнаружился полезный документ. Удостоверение члена гитлерюгенда Пауля Зильбера. Из него я выяснил, что мой день рождения — 12 июля 1921 года. То есть мне недавно исполнилось пятнадцать. Мелковат, конечно, для пятнадцати. Хотя достаточно жилистый, крепкий и выносливый.

Еще узнал, что я берлинец. В гитлерюгенде состою уже год, перешел по возрасту с юнгфолька, имею отличие за усердность.