Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ) - Соболь Елена - Страница 23

Большой.

Надежный.

Уставший.

С сильными руками человека, который умеет строить дома, а не только обещать их.

И смотрел на меня так, что в этом не было ни жадности, ни жалости, ни торга.

Только серьезность.

Именно это и развязало мне страх сильнее всего.

— Я не готова, — сказала я.

Он подошел ближе.

Не вплотную.

На ту грань, где уже слышно чужое дыхание.

— К чему?

Я усмехнулась.

Почти беспомощно.

— Ко всему.

К тому, что мне может снова понравиться мужчина рядом.

К тому, что я могу захотеть, чтобы меня трогали.

К тому, что мое тело вообще еще можно хотеть после Гордея.

Вот.

Сказано.

Голое.

Уродливое.

Живое.

Даниил смотрел так долго, что я успела пожалеть о каждом слове.

А потом произнес очень тихо:

— Влада, если ты не видишь себя, это не значит, что тебя не видно.

У меня перехватило дыхание.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я начну верить.

Он сделал еще полшага.

И осторожно, очень медленно положил ладонь на стол рядом с моей рукой.

Не на руку.

Рядом.

— А если я не хочу, чтобы ты верила мне сразу? — спросил он. — Я хочу, чтобы ты сначала поверила себе.

Господи.

После такого у женщины либо начинается новая жизнь, либо истерика.

У меня случилось что-то третье:

я заплакала.

Совершенно тихо.

Без рыданий.

Просто слезы пошли сами, потому что оказалось, что выдержать бережность после долгого насилия иногда тяжелее, чем само насилие.

Даниил не тронул.

Не полез обнимать.

Не стал утешать.

Просто стоял рядом, пока я плакала у его стола в доме, который был не мой, но в котором впервые за очень долгое время мне не хотелось уменьшиться.

А потом я сама поднялась.

Сама подошла.

Сама положила ладонь ему на грудь.

— Только не делай из этого спасение, — сказала шепотом.

Он накрыл мою руку своей.

— Не сделаю.

И тогда я позволила ему поцеловать себя.

Не резко.

Не жадно.

Не как мужчина, который дожимает момент.

А так, будто мое “да” нужно было не завоевать, а дождаться.

И именно поэтому меня не затошнило от страха.

Не отбросило назад.

Не кольнуло стыдом.

Я просто почувствовала:

мое тело еще живое.

И оно не виновато.

--

После поцелуя ничего не стало проще.

Это важно.

Не наступило киношное облегчение.

Я не проснулась утром новым человеком.

Не перестала бояться Гордея.

Не избавилась от чувства, что в любую минуту мир опять может разломаться.

Не побежала в новую любовь, как в красивое укрытие.

Наоборот.

Стало сложнее.

Потому что теперь к войне, детям, документам, опеке, следствию, дому и Милане добавилось еще одно измерение:

я снова могла хотеть.

И это делало меня уязвимой.

Даниил отвез меня домой молча.

Не пытался продолжить.

Не просил остаться.

Не вел себя так, будто между нами теперь что-то решено.

И именно это, кажется, окончательно выбило почву из-под моей старой мужской логики.

Я вышла из машины у подъезда и спросила:

— Ты не жалеешь?

Он посмотрел на меня через руль.

— Нет.

— Но торопить не буду.

— Даже если я сама потом испугаюсь и начну отступать?

— Тогда будем отступать медленно.

Я почти улыбнулась.

Потому что это было очень по-его.

Строительное.

Надежное.

Без пафоса.

Когда я вошла домой, Мира уже не спала.

Сидела на кухне с чаем.

Посмотрела на меня очень внимательно.

Слишком внимательно для семнадцатилетней девочки.

Но, видимо, возраст и наша жизнь уже давно не оставляли ей выбора.

— Ты была у него? — спросила она.

Я остановилась.

— У кого?

— У Даниила.

Вот так.

Без предисловий.

Без неловкости.

— Да.

Она опустила глаза в чашку.

Потом тихо сказала:

— Тебе было там хорошо?

Вопрос ударил неожиданно глубоко.

Потому что был не осуждающим.

Не любопытным.

А почти взрослым:

мама, ты там была в безопасности?

— Да, — ответила я честно.

Мира кивнула.

— Это видно.

Я села напротив.

Медленно.

С тяжестью новой правды внутри.

— Ты не злишься?

Она пожала плечами.

— На что? Что у тебя, возможно, не все закончилось на папе?

— Не только.

Мира посмотрела прямо.

— Мам, после всего, что сделал папа, если рядом с тобой есть мужчина, после которого ты заходишь домой и не как будто тебя только что били, — это уже очень много.

У меня сжалось горло.

Вот до какого уровня наши девочки вынуждены взрослеть:

их мера хорошего мужчины — отсутствие ощущения, что мать снова пришла избитой душой.

— Я не хочу, чтобы у тебя была такая планка, — сказала я.

— У меня будет другая, — ответила она неожиданно твердо. — Потому что я все это вижу.

И именно в этот момент я поняла:

возможно, мы не только ломаемся.

Возможно, мы еще и учимся.

Каждая на своем этаже женской жизни.

--

Гордей узнал о Данииле не сразу.

Но когда узнал — ударил точно.

Не через сцену ревности.

Не через мужской мордобой.

Разумеется, нет.

Через бизнес.

На одну из строительных фирм Даниила внезапно пришла внеплановая проверка по документам на землю.

Потом — пожарный контроль на нескольких объектах.

Потом — остановка одного из подрядов из-за “дополнительного согласования”.

Ничего такого, что невозможно объяснить.

Именно поэтому все было так мерзко.

Даниил позвонил мне сам.

— Это он, — сказал без приветствия.

Я уже сидела в машине у школы Поли и смотрела на двор, где дети катали комки грязного снега в весенней жиже.

— Что случилось?

— Начали душить фирму. Через документы, проверки, разрешения.

— Уверен?

— Да.

— Откуда знаешь?

— Потому что сегодня ко мне приезжал человек и очень вежливо намекнул, что если я перестану играть в телохранителя чужой бабы и ее бывшей соперницы, бизнесу станет легче.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Конечно, Волк уже сложил картину до конца.

Не обязательно по фактам.

По инстинкту.

Такие, как он, очень быстро чувствуют, где личное начинает мешать их контролю.

— Прости, — сказала я тихо.

На том конце повисла пауза.

— Не смей, — ответил Даниил.

— Почему?

— Потому что я не малолетка, которую ты случайно втянула. Я взрослый мужик. Я сам сюда влез.

Я сжала руль.

— И все равно...

— Нет, Влада.

Впервые он произнес мое имя так жестко.

Почти грубо.

Но не на меня.

На мою попытку взять на себя лишнюю вину.

— Он бьет по мне не потому, что ты на меня посмотрела, — сказал Даниил. — А потому, что я встал между ним и сестрой. И, видимо, теперь уже не только между ними.

На последних словах его голос стал тише.

Глубже.

И от этого у меня внутри все неприятно дрогнуло.

— Что будем делать? — спросила я.

— Работать быстрее, — ответил он. — И еще... ты скажи своему Илье, что если у них там дело развалится, я Волка уже не сдержу.

Я почти усмехнулась сквозь страх.

— Это, кстати, очень плохая мотивационная формулировка.

— Зато честная.

После разговора я сидела у школы еще минут десять, не в силах завести машину.

Теперь Гордей ударил не только по мне.

Не только по детям.

Не только по Милане.

Но и по мужчине, который... что?

По мужчине, с которым у меня даже еще не было полноценного романа?

С которым была всего одна ночь без секса, один поцелуй и слишком много правды?

По мужчине, рядом с которым я только начала вспоминать, что телу можно не стыдиться себя?