Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ) - Соболь Елена - Страница 21

Я прикрыла глаза.

То есть:

Милана.

Я.

Дети.

Возможно, Даниил.

— Лада, — голос Ильи стал жестче. — Слушай внимательно. С завтрашнего дня девочки — школа, дом, только проверенные маршруты. Никаких внезапных кружков, подруг, самостоятельных поездок. Ты тоже не одна.

— Опять?

— Не опять. А уже по-настоящему.

Поля тянула меня за рукав:

— Мам, смотри, у меня домик!

Я посмотрела на ее аппликацию и вдруг почувствовала такое звериное желание защитить эту бумажную, кривоватую картинку детства от любого Гордея, что стало трудно дышать.

— Хорошо, — сказала я в трубку. — Поняла.

— И еще. Даниилу передай то же самое.

— Почему ты думаешь, что я вообще с ним на такой связи?

Пауза.

И потом почти сухо:

— Потому что я не слепой.

Меня как будто кольнуло.

Не виной.

Не смущением.

Чем-то взрослым и неприятным: ты не можешь прятать новую сложность в себе бесконечно, когда вокруг тебя все уже давно слишком наблюдательны.

— Между нами ничего нет, — сказала я.

Илья молчал секунду.

Потом:

— Я не спрашивал.

Вот это было больно.

Почти несправедливо.

Но, возможно, заслуженно.

— Прости, — сказала я неожиданно для самой себя.

На том конце раздался очень тихий выдох.

— Не за что. Просто сейчас не то время, чтобы кто-то из вас мерялся мужским достоинством вокруг тебя. У нас Волков трещит.

У нас.

Слово осталось во мне после разговора дольше всего.

Не “у меня дело”.

Не “у тебя проблемы”.

А “у нас Волков трещит”.

И, наверное, именно в этот момент я впервые до конца поняла:

я уже не просто женщина, которая уходит от мужа.

Я часть процесса, в котором его жизнь действительно может развалиться.

Не только семейно.

Целиком.

Это не принесло радости.

Только тяжесть.

Потому что чем сильнее шатается такой мужчина, тем опаснее становится для тех, кого он еще считает своей последней территорией.

--

Гордей пришел ночью.

Не к моей матери.

Не в новую квартиру.

К Милане.

Именно в ту ночь, когда один из его людей начал говорить.

Мы узнали об этом уже потом — по обрывкам, по звонкам, по тому, как Милана пересказывала дрожащим голосом и все равно не могла подобрать правильных слов.

Потому что некоторые ночные визиты не пересказываются.

Они впечатываются в нервную систему.

Он приехал один.

Без кортежа.

Без понтов.

Без свидетелей.

На том уровне мужской ярости, когда даже сильные люди предпочитают решать самое важное руками и голосом, а не через секретарей и адвокатов.

Даниил был в городе — забирал какие-то документы по объекту.

И Милана впервые за долгое время осталась в доме одна с ребенком.

Она потом говорила:

самым страшным было не то, что он приехал.

А то, что он стоял на пороге с таким лицом, как будто вообще не рассматривает вариант, что дверь могут не открыть.

Милана открыла.

Потому что испугалась, что он начнет ломиться и разбудит сына.

Потому что устала.

Потому что женщины с младенцами на руках почти всегда уязвимее, чем сами о себе думают.

— Собирайся, — сказал он с порога.

Вот так.

Без приветствия.

Без “нам надо поговорить”.

Сразу — собирайся.

— Нет, — ответила она.

Он вошел сам.

Как в свое.

Как всегда.

Ребенок спал в переноске у дивана.

Гордей подошел к ней, посмотрел сверху вниз и сказал:

— Ты уже достаточно наигралась в независимость.

Милана вцепилась в спинку стула, потому что ноги, по ее словам, стали ватными.

— Я никуда с тобой не поеду.

— Не со мной, а в нормальные условия.

— Отсюда тебя вытащат либо по-хорошему, либо по-другому.

Она рассказывала это, сидя потом у меня на кухне, и я почти видела картину:

темный дом,

ночной свет,

младенец рядом,

и Гордей в центре комнаты — не как любовник, не как отец, а как сила, пришедшая вернуть “свое” в нужное место.

— Он сказал, что я позорю сына, — шептала Милана. — Что у него не будет детства по углам и с чужими мужиками, которые строят из себя защитников.

— А потом? — спросила я.

— Потом он взял его.

У меня внутри все похолодело.

— Ребенка?

Она кивнула и заплакала.

Тихо.

Уже без истерики.

Тем страшнее.

— Просто подошел, поднял переноску, поставил на стол и взял его на руки. Как будто... как будто это уже решено. Как будто я не мать, а лишняя мебель, которую сейчас будут передвигать.

Я закрыла лицо ладонью.

Потому что да.

Это было самое точное описание Гордея, которое только можно было дать.

— И что ты сделала?

— Закричала. Сказала, чтобы он вернул. А он... — Милана судорожно втянула воздух. — Он даже не смотрел на меня. На сына смотрел. И говорил: “Тише, волчонок. Сейчас мы поедем домой”.

Волчонок.

У меня перед глазами потемнело на секунду.

Это было уже не просто отцовство.

Это было присвоение через язык.

Через кличку.

Через внутреннюю мужскую легенду.

— И? — мой голос звучал чужим.

— И в этот момент приехал Даниил.

Дальше все понеслось быстро.

Слишком быстро для нормальной памяти.

Даниил вошел, увидел Гордея с ребенком на руках и, как потом сказал Илья, “едва не превратил дело о семейном давлении в дело о трупе”.

Остановила только Милана.

Вцепилась брату в плечо, закричала, чтобы он не смел.

Ребенок проснулся и заорал.

Гордей вернул мальчика не потому, что испугался — потому что понял: еще секунда, и все выйдет из-под контроля настолько, что даже его система не соберет это чисто.

Он ушел.

Но уже в дверях сказал:

— Теперь будет без сантиментов.

Когда Милана пересказала мне эти слова, я не удивилась.

Они и были его последней точной формулировкой.

Без сантиментов.

То есть без попыток сохранить видимость.

Без мягкой упаковки.

Без старой легенды о сложном, но разумном мужчине.

Просто Волк.

Без шкуры.

--

На следующий день я увидела Илью у подъезда новой квартиры.

Он ждал меня в машине.

Не писал заранее.

Просто стоял.

И по его лицу я поняла: новости плохие даже по новым меркам нашей жизни.

Я села рядом и сразу спросила:

— Что?

Он не завел машину.

Протянул мне папку.

— Обыск у одного из посредников. Изъяты документы. Пошли фамилии. Волкову сегодня будет очень тесно.

Я перелистнула.

Ничего не понимала в половине бумаг.

Но фамилию Гордея увидела сразу.

И еще — несколько названий фирм, которые мелькали у меня дома на папках, договорах, его звонках.

— Это серьезно? — спросила я.

— Да.

— Настолько, что...

— Настолько, что он впервые может реально почувствовать не просто шум, а угрозу конструкции.

Угроза конструкции.

Я смотрела на листы и не чувствовала торжества.

Только тяжелую, почти грязную реальность: если у Волка начнет рушиться фундамент, он будет кусать все, что рядом.

— Милана? — спросила я.

— Уже под охраной. Неформальной, но плотной.

— Даниил?

— Вот с ним хуже.

— Почему?

Илья наконец повернулся ко мне всем лицом.

— Потому что он сейчас в том состоянии, когда мужчины начинают думать не головой, а мужской честью. А это очень опасно, когда на другой стороне Волков.

Я закрыла глаза.

Потому что именно этого и боялась.

Не за себя уже.

За Даниила.

За то, что в нем слишком много прямоты, а в Гордее — слишком много схем.

— Ты можешь с ним поговорить? — спросил Илья.

Я даже повернулась к нему.

— Я?

— Да.

— Почему я?

Он выдержал паузу.

Потом сказал: