Ненужная королева обречённого дракона (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 19

Нет, не видение.

Отпечаток.

Кусок чужого действия, переживший того, кто его совершил.

Элина не слышала голоса, но губы сами сложились в слова. Не произнесли. Только вспомнили форму.

Не отдавайте ребёнка.

Она вздрогнула.

Бумага в её руках потемнела по краям.

— Убери, — сказал Артарион.

Она не могла.

Серый след на ладони разошёлся тонкими линиями по пальцам. Не буквы. Корни. Или трещины на высохшей земле.

На рваном клочке бумаги начали проступать новые чернила. Не поверх старых — из глубины волокон. Строка, которой прежде не было видно.

“...если дочь услышит след, спрячьте её от Селесты...”

Элина перестала дышать.

Селеста.

Имя мачехи, вписанное рядом с матерью до того, как мать умерла.

Мира выругалась так грубо, что в доме Рэйс за это выгнали бы из столовой.

Артарион шагнул к Элине.

— Бумагу отпусти.

— Здесь Селеста.

— Вижу.

— Она была рядом с моей матерью.

— Да.

— Вы знали?

— Нет.

— Не лгите.

— Я не знал.

Она повернула к нему лицо.

Глаза щипало, но слёз не было. Внутри что-то слишком быстро собиралось в злость, и эта злость пугала сильнее боли. Потому что была не на Дамиана, не на отца, не на вчерашний бал. Она уходила глубже. В комнату с зелёными стенами. К серебряной щётке. К срезанным волосам. К женщине, которую Элина почти не помнила и вдруг ощутила через бумагу ближе, чем когда-либо через семейные портреты.

— Моя мать знала Селесту, — сказала она.

— Судя по строке — да.

— И боялась её.

Бумага в её руках стала горячей.

Мира схватила мокрое полотенце.

— Элина, отпускай.

На этот раз она услышала.

Пальцы раскрылись.

Клочок упал на стол. На нём осталась проявленная строка, тёмная и неровная. Края бумаги дымились, но не горели.

Элина отступила.

Мир пошатнулся. Стол, окно, очаг, лицо Миры — всё на миг стало далёким. Она не упала только потому, что Артарион оказался рядом, но не коснулся. Просто поставил стул позади неё так, чтобы она осела на него, а не на пол.

Он запомнил.

Не трогать без спроса.

От этого почему-то стало хуже.

— Я хочу увидеть все записи о матери, — сказала Элина.

Голос вышел тихим, но не слабым.

— Увидишь, — ответил Артарион.

— Сегодня.

— Нет.

Она подняла голову.

— Мы подписали условие.

— Условие о правде. Не о том, чтобы добить тебя за одно утро.

— Вы снова решаете.

— Да, — сказал он. — Сейчас — да. И можешь потом обвинить меня в нарушении сделки. Но если ты продолжишь, Пепельная память будет тянуть из тебя силы, пока не останется только проводник для чужих следов. Мне нужен не проводник.

Он остановился.

Элина смотрела на него.

— А кто?

Артарион будто сам не сразу понял, что сказал лишнее.

Мира перестала возиться с полотенцем.

Ответ встал между ними. Не произнесённый, неудобный, слишком ранний для доверия и слишком важный для сделки.

Артарион отвёл взгляд первым.

— Человек, который сможет выбирать, что делать с найденной правдой.

Элина хотела придраться к словам. Хотела сказать, что он красиво отступил. Хотела снова разозлиться — это было легче, чем сидеть с дрожащими руками над обрывком материнской записи.

Но сил не хватило.

Она посмотрела на бумагу.

“Если дочь услышит след, спрячьте её от Селесты.”

Мать знала.

Мать боялась.

Мать оставила предупреждение, которое дошло до Элины только теперь, когда дом уже выбросил её в снег.

— Она пыталась меня защитить, — сказала Элина.

Мира подошла и положила рядом с её рукой чашку. Не в руку — рядом. Чтобы Элина сама решила, брать или нет.

— Похоже на то.

— И не смогла.

— Иногда человек делает всё, что может, а потом всё равно проигрывает тем, кто пришёл подготовленнее.

— Это должно утешить?

— Нет. Это должно не дать тебе презирать её за поражение.

Элина резко вдохнула.

Она не думала презирать мать.

И всё же где-то глубоко, в том месте, где ребёнок годами ждал невозможного спасения, жила старая обида: почему ты ушла, почему оставила меня с ними, почему не забрала, почему я помню только запах твоих волос, а не голос?

Мира увидела слишком много. Как всегда.

— Я не презираю её, — сказала Элина.

— Хорошо. Не начинай.

Артарион взял обрывок бумаги щипцами и положил в маленькую металлическую шкатулку.

— Запись нужно сохранить.

— Не прятать от меня, — сказала Элина.

— Не прятать. Защитить от разрушения.

Он запер шкатулку, а ключ положил на стол перед ней.

Элина посмотрела на ключ.

— Это что?

— Твоя запись. Твой ключ.

Нельзя было доверять из-за одного ключа.

Нельзя было думать, что человек, который хочет спасти свою жизнь, вдруг стал бескорыстным. Нельзя было забывать условия сделки, проклятие, Орден, все причины, по которым Артарион Морвэйн нуждался в её силе.

Но ключ лежал перед ней.

И никто не убирал его, даже когда она слишком долго молчала.

Элина взяла его.

Металл был тёплым.

После занятия Мира запретила ей читать, ходить по лестницам, спорить с драконами и “размышлять с лицом похоронной свечи”. Последний запрет оказался самым трудным.

Элину отправили во двор под наблюдением старого садовника Гарта, потому что, по словам Миры, свежий воздух лечит то, что не удалось долечить руганью. Гарт оказался сухим стариком с кривыми пальцами и добрыми глазами, которые старательно прятались под суровыми бровями. Он вручил Элине корзину с корнями зимней моркови и велел чистить.

— Я не умею, — призналась она.

— Заметно.

— В доме Рэйс этим занимались слуги.

— А теперь займёшься ты. Корни не знают, кто у кого был отец.

Она сидела на низкой скамье у стены, держала нож слишком неловко и снимала кожуру толще, чем саму морковь. Гарт пару раз страдальчески вздохнул, потом пересел так, чтобы не видеть.

Двор жил вокруг.

Ренн тренировал подростков с деревянными мечами. Мальчик с хорьком, которого звали Томас, как оказалось, пытался научить зверька воровать только у плохих людей, но хорёк не разделял нравственного подхода. Женщина с перевязанной головой — Илана — чинила седло и напевала себе под нос песню без слов. Над воротами двое лучников менялись караулом.

Никто не обращался с Элиной как с госпожой.

Никто не обращался как с преступницей.

Это сбивало.

— Ты та самая? — спросил Томас, внезапно возникнув рядом со скамьёй.

Хорёк сидел у него на плече и смотрел на Элину с откровенным презрением.

— Какая?

— Которую дракон принёс.

— Видимо.

— Ты правда королева?

Элина чуть не порезала палец.

— Нет.

— А Тисса сказала, что да.

— Тисса ошиблась.

— Тисса редко ошибается. Она однажды угадала, что в каше жук.

— Это весомое доказательство.

Томас сел рядом без приглашения и взял одну морковь.

— А если ты не королева, почему гонец упал на колено?

— Может, поскользнулся.

— Взрослые всегда думают, что дети глупые.

— Не всегда. Иногда мы просто надеемся.

Он задумался, грызя сырую морковь.

— Если станешь королевой, запретишь вычёркивать детей из домов?

Элина перестала чистить.

Вопрос прозвучал не как мечта. Как проверка. Дети задают такие вопросы, когда уже знают, что взрослые могут не защитить, но ещё не до конца устали спрашивать.

— Я не королева, Томас.

— Но если.

Она посмотрела на свою ладонь. Серый след почти исчез после занятия, но кожа казалась тоньше.

— Если когда-нибудь у меня будет власть что-то запретить, я начну с этого.

Томас кивнул так серьёзно, будто принял присягу.

— Тогда я скажу Тиссе, что ты пока не королева, но полезная.

— Спасибо. Это лестница вверх после “полумёртвой кошки”.

— Мира всех так называет.

Хорёк внезапно прыгнул со肩 Томаса на скамью и попытался стащить у Элины ключ от шкатулки, который она держала в кармане. Она успела поймать его за хвост куртки, если у хорьков можно было назвать шкурку курткой.