Духолов (СИ) - Ступников Виктор - Страница 7

'Получен предмет: Якорь Резонанса (Редкость: Тень).

Возможное применение: 1. Амулет Абсолютной Тишины — востребован среди разведчиков, ночных гонцов, а также мужей, возвращающихся из трактира. 2. Оберег Оглушения — боевая защита, бьёт по всем в радиусе пяти шагов. (Не забудьте сами надеть беруши!)'

Я убрал дощечку во внутренний карман, ближе к телу, повесил плащ на гвоздь — таким вещам сносу нет — и стал собираться за Сквозняком. Сумку через плечо, осиновую плошку в боковой карман, две чистых дубовых дощечки про запас, моток бечевы, рабочий нож.

Дверь во двор скрипнула, и в мастерскую завалился Бран, потный, в стружке, довольный, с видом человека, который в одиночку оборонял мастерскую от половецкого набега и выстоял.

— Я там полки сколотил, двор подмёл. Чего дальше?

— Остаёшься за старшего, здоровяк. Велес отдыхает, я ухожу за духом.

— Я⁈

— Ты. Других кандидатов нет.

Я усадил его к верстаку, выдал самый тупой из учебных ножей, с закруглённым концом, об который трудно порезаться даже если очень стараться, и брусок сосны размером с ладонь.

— Сосна. Нож. Тренируешь руну Колодец: треугольник, равные стороны, центр чуть глубже, чем у Якоря — дух в нём живёт, а не гостит. Образцы в верхнем ящике. И, Бран, очень тебя прошу. Постарайся не отрезать себе пальцы, они тебе ещё пригодятся.

— Не отрежу! — Бран принял нож и брусок с торжественностью, с какой принимают королевскую печать.

Я уже взялся за дверную ручку, когда дверь распахнулась сама, мне навстречу.

В мастерскую влетел мальчишка лет восьми, соседский, Стёпкин младший, босой, красный, с разинутым ртом. Он упёрся ладонями в колени, хватая воздух, и выпалил между двумя вдохами:

— Лука!.. Тебя бабка Звана зовёт!.. Бегом велела!..

Под рёбрами у меня сделалось холодно.

— Что случилось?

— У вас… — мальчишка сглотнул и вытаращился на меня так, словно сам не верил тому, что собирался сказать. — У вас стул из окна вылетел! Сам! Со второго этажа! Висит над двором и не падает! Я сам видел, честное слово, вот не сойти мне!..

Бран за моей спиной выронил учебный нож. Деревянный стук, короткое «упс».

Я не стал дослушивать. Подхватил сумку и вышел в дверь раньше, чем мальчишка закончил клясться.

Щепки я пролетел не разбирая дороги. Мимо мужиков, жаривших у ворот бараньи рёбра, мимо лотка зеленщицы Маланьи, орущей про лук «слаще мёда, дешевле слёз», через лужу, под верёвкой с бельём, срезая дворами там, где знал дыры в плетнях. Прохожие шарахались, кто-то ругнулся вслед. В голове стучало одно: стул не летает сам. Стул летает, когда рядом с ним что-то завелось. А заводится оно в нашем доме всегда около одного и того же человека.

Мила.

Я нырнул в свой переулок и увидел дом. Двухэтажный, перекошенный влево, как старый запойный сосед, опирающийся на собутыльника: низ из самана с латками глины, верх из горбыля, крыша из черепицы, ворованной ещё прадедом. Дворик за плетнём, кривая, но крепкая калитка, крыльцо в три ступени.

На крыльце стояла бабка Звана.

В руках у неё была скалка — длинная, отполированная за тридцать лет до бронзовой смуглости, та самая, которой бабка двадцать лет назад загнала на дерево пьяного драгуна, и драгун, по её же рассказам, не слезал до утра. Скалку Звана держала наперевес, как пику.

Только лицо у бабки было не боевое. На её круглых щеках, обычно красных от печи и ворчания, проступила тонкая бледность по краям — та, какая бывает у людей, которые уже всё себе представили и теперь живут с этим представлением.

— Лука, — сказала она, увидев меня, и голос у неё был тише обычного раза в три. — Твоя сестра.

Скалка ткнула вверх, на окно второго этажа.

— Опять искрит. И теперь она тянет к себе не только табуретки. За ней летает всё в доме. Лука, она сама летает.

Я поднял глаза.

Окно нашей кухни треснуло. По стеклу разбежалась тонкая косая молния, сверху вниз, как трещина по льду. Стекло секунду продержалось, словно прислушиваясь к себе, и с громким музыкальным звоном рассыпалось наружу, во двор, осыпая лопухи мелкой блестящей крошкой.

В открытый проём, медленно и торжественно, как ладья на смотровом параде, выплыл наш дубовый кухонный стул. Тяжеленная мебель неспешно повернулась вокруг своей оси, будто проверяя, всё ли в порядке с миром, и зависла в воздухе, мягко покачиваясь.

Следом за стулом из окна выплыла моя сестра.

Мила, двенадцать лет, ростом мне по грудь, в синем будничном платье, босиком. Распущенные светлые волосы стояли над её головой пушистым нимбом, отдельно от тяготения, и в нимбе плясали голубые искры, потрескивая короткими сухими щелчками.

Босые пятки висели в полуметре над подоконником. Подол платья колыхался, словно сестра стояла по колено в невидимой воде.

Она увидела меня внизу, и лицо её озарилось чистейшим восторгом.

— Лука! — заорала Мила сверху, и от крика стул качнулся, как лодка на волне. — Ты только посмотри! Я летаю! По-настоящему! И стул со мной! Бабушка ругается, а он не падает!

— Не падает, — мрачно подтвердила бабка Звана с земли. — Я ей двадцать минут говорю: Милочка, опусти стул. А он не опускается. И она не опускается. И кошка наша, Лука, тоже сейчас полетит. Муська под лавкой когтями за доски держится, шерсть дыбом. Я такого у кошки отродясь не видела.

Я стоял с сумкой на плече и смотрел вверх.

У сестры был перевёрнутый Очаг. Болезнь такая. Одна на десять тысяч, может даже на сто. Велес за тридцать лет в ремесле встречал такое дважды, и оба раза дело кончилось плохо. Обычный Внутренний Очаг отталкивает мелких духов, как кожа отталкивает воду. У Милы он работал наоборот и тянул к себе каждую шальную тварь в округе. С каждым месяцем тянул сильнее.

И прямо сейчас он тянул её саму.

Я видел это без всякого духовного зрения, по простой геометрии. Десять минут назад, если верить бабке, сестра висела над полом кухни. Сейчас её пятки поднялись выше подоконника, а сама она сместилась к проёму, наружу, и под ней уже была высота второго этажа и утоптанная земля двора с воткнутыми в неё граблями.

Дух, который её держал, не умел держать. Он умел только тянуть, пока не наестся, а потом отпускал всё разом. Я видел такое с табуретками у соседей. Табуретка падала и теряла ножку. Здесь вместо табуретки была Мила.

— Мила, — окликнул я, держа голос ровным и скучным. — Лети-ка обратно в дом. Через окно, потихоньку.

— А я не умею обратно! — радостно сообщила сестра. — Я пробовала! Оно само решает, куда!

Стул рядом с ней качнулся и поплыл выше, к самому коньку крыши. Мила потянулась за ним, как привязанная, и поднялась ещё на ладонь. Голубые искры в её волосах затрещали чаще.

Бабка Звана издала горлом тихий звук и стиснула скалку обеими руками.

Я снял сумку с плеча, аккуратно положил на верхнюю ступеньку крыльца и пошёл к дому, на ходу прикидывая. Кричать нельзя, испуг кормит духа. Лезть на крышу и хватать — тем более, рывок кормит его вдвое. Оставалось то, что я умел лучше всего: убедить тварь, что в другом месте кормят сытнее.

— Ба, — сказал я через плечо. — Неси из погреба молоко. Парное, самое жирное. И блюдце. Бегом, но без топота.

Звана глянула на меня, на внучку над двором, развернулась и побежала в обход, к погребу, ступая с пятки на носок, как ходят по тонкому льду грузные люди. Скалку она так и не выпустила.

Я вошёл в дом, поднялся в сени и толкнул дверь на кухню.

Кухня жила в режиме невесомости. Под потолком висели три табуретки, медленно поворачиваясь, как подвешенные на невидимых нитках. Две чугунные сковородки парили над печью и тихо позвякивали боками.

Связка лука распустилась веером и плавала посреди комнаты, глиняный горшок с прошлогодним вареньем покачивался над столешницей. Кошка Муська, рыжая, толстая, с порванным в драках ухом, сидела под лавкой, держась за половицу всеми когтями сразу, и в её круглых жёлтых глазах я прочёл самый настоящий философский ужас.