Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 42

— Ясно, учитель, значит, — задумчиво проговорил он. — Ну, а мы тут все за мокруху сидим, — объявил Василий. — Вон того чувака, видишь? — он махнул рукой на мужика в красной растянутой футболке и спортивных обвисших на коленах штанах, сквозь которое торчало огромное пузо. — Тёщу грохнул. Тот вон, — он показал большим пальцем за спину. — Соседа по пьянке укокошил. А я тоже жену того, задушил, стерву. Пришёл, понимаешь, домой, а она как в тех анекдотах, с любовником.

— И любовника пришиб? — с интересом спросил я.

— Нет, тот сбежать успел. Ну, а я слово за слово и сам уж не помню, как получилось — придушил, мерзавку. Ну, что объясняю тебе распорядок. В 7 ужин, потом всех в сортир ведут. Потом свободное время. В двадцать-два нуль-нуль — отбой. Утром в восемь подъем, осмотр, мол, жалобы какие или что. Отведут опорожниться. Завтрак. И прогулка. Обед в час. Пока жратву не принесли давай сейчас с тобой в шахматы сыгранём. Умеешь?

Когда я кивнул, он выложил на стол доску, аккуратно расставил фигуры.

— Поскольку ты новенький, сыграешь белыми. Согласен?

Я кивнул. Но игра у меня не заладилась с самого начала. Фигуры двоились, мысли разбежались по углам, я не мог сконцентрироваться. И на сороковом ходу сдался. Василий посмотрел на меня с каким-то укором, даже с жалостью.

— Ты чего? Играешь ведь неплохо. Чего ж так?

— Не до шахмат, Василий, мне, — честно сказал я.

— А ты не кисни. Тюрьма — не могила. Привыкнешь. Мужик ты молодой. Сколько тебе?

— Тридцать три.

— Ну вот. Десятку тебе дадут. Выйдешь ещё совсем молодым мужиком. Что такое сорок три? Молодость. Женишься на хорошей бабе. Она тебе детишек родит.

«Утешать» этот «смотрящий», конечно, умел здорово. Я лишь постарался улыбнуться.

Вскоре привезли ужин. Пахнущую половой тряпкой водянистую баланду, смахивающую на кашу из перловки. И чай, если светло-жёлтую жидкость без вкуса можно было так назвать. Зато хлеба выложили целую кастрюлю — ешь не хочу. Но мне кусок в горло не лез, я жевал-жевал и не мог проглотить. Некоторые из арестантов вытащили что-то домашнее, бутерброды с колбасой, сыром, но запахи, исходящие от этих «тюремных деликатесов», только раздражали, казались неприятными. А я с трудом проглотив пару ложек безвкусного месива из металлической миски, наелся хлеба и ушёл на свой «этаж». Улёгся там на жёсткий матрас, уставившись в потолок. Меня душили слезы, сухие, безмолвные. Перед глазами пронеслись события прошлого. Знали бы все эти зэки с какого Олимпа я упал. Вспоминал, как меня обхаживали официанты и продавцы в Берлине и Дрездене, какую шикарную еду мне подавали. Как я выступал в лучшем зале Берлина — Дворце республики и пел вместе с Дином Ридом. Как катался на роскошном спорткаре. А здесь⁈

Автору будет приятно, если вы оставите отзыв, лайк, награду. Это очень мотивирует писать дальше.

На следующий день нас разбудил невероятно громкий сигнал к подъёму, который болезненно рвал барабанные перепонки, а я только задремал.

— Давай, вставай! — я услышал голос Василия, затем последовал сильный шлепок по моему животу.

И я слез вниз, зевая и потягиваясь.

— Как спала, принцесса на горошине? — ухмыльнулся мужик, который грохнул тёщу. Я уже знал, что его зовут Макар. Кличка это или имя я не знал. Меня, как обычно стали звать «Туманом».

— Отвратительно, — честно признался я.

— Ничего, — протянул Макар. — Привыкнешь. Когда здесь обустроишься, попросишь ещё матрас помягче.

Загремели ключи в замке, и все встали носом к стене. Так что я не видел, кто вошёл. Но судя по топоту ног — конвоиры.

— Подходи по одному! — раздался гулкий бас.

Начал называть фамилии, затем приказывал: «Спиной, руки за спину!» и защёлкивал наручники. Когда вызвали меня, я подошёл и на запястьях у меня защёлкнулись «браслеты». Жалел, что не смог увидеть, какая у кого фамилия.

Мы вышли в коридор, где за нашими спинами стояли охранники, спереди тоже. В общей сложности я насчитал человек двадцать. Для чего нас выстроили, я не помнил, но потом прокрутил назад события прошлого дня и понял, что сейчас будет опять медосмотр и поёжился. Опять раздеваться?

К охранникам быстро прошёл невысокий худощавый мужчина в белом халате, наброшенным на свитер и шерстяные тёмные брюки.

Врач начал подходить к каждому из шеренги и задавать один вопрос: «Жалобы есть?». Когда он подошёл ко мне, то остановился почему-то дольше. Смерил меня взглядом, в котором сквозила жалость. И задал тот же вопрос:

— Жалобы? Самочувствие?

— Жалоб нет. Самочувствие отличное, — чётко отрапортовал я, хотя ощущал себя ужасно.

— А почему такой бледный? — вдруг спросил врач.

— Спал плохо. Матрас жёсткий. Голова разболелась.

— А это не жалобы? — спросил он с мягким укором, что удивило меня, такое сочувствие я видел здесь впервые.

— Мне ваш аспирин все равно не помогает, — объяснил я.

Врач лишь покачал головой, обернулся к одному из конвоиров:

— Этого в мой кабинет.

Мужчина прошёл дальше по ряду, выслушивая жалобы, или скорее нытье. А я мучительно пытался вспомнить, почему мне так знакомо это лицо. Будто бы я видел его раньше, этого мужчину, но в каком-то ином виде, что ли.

Кроме троих, которых врач выбрал, всех остальных загнали в камеру. И конвоиры повели меня куда-то в глубь левого крыла. Над нами грохотали сапоги охранников, которые обходили территорию на втором уровне.

За дверью медицинского кабинета оказалась толстая решётка, выкрашенная облупившейся белой краской, она намертво перекрывала вход, в ней дверь, которую конвоир открыл ключом из связки, чтобы первым прошёл врач. А перед тем, как пропустить меня внутрь, конвоир снял с меня наручники. И я, потирая натёртые узкими металлическими кольцами запястья, присел на стул.

Сам кабинет отличался, конечно, от обычного в поликлинике — ножки стола прочно привинчены к полу, устланному линолеумом, а не деревянными досками, как в камерах. Металлический стеллаж, выкрашенный белой краской, на полках которого стояли папки, коробки с приборами, лекарствами, сверху закрывали жалюзи из тонкой металлической сетки с навесным замком. Окно, естественно закрыто такой же толстой решёткой, но оно пропускало гораздо больше света, чем в нашей «хате». Мартовские лучи солнца игриво вторгались в это царство несвободы, заставляли танцевать пылинки. Создавали какую-то совсем иную, более приятную атмосферу. Но действовало на меня это все равно угнетающе. Здесь, я ощущал себя ещё более потерянным, униженным, оторванным от своей прежней жизни.

Врач присел за стол напротив меня, выдвинул со скрипом ящик стола и выставил передо мной до боли знакомую баночку из белого пластика с надписью: «Extra Strength Excedrin».

— Не жалко вам зэку такую ценность предлагать? — поинтересовался я с усмешкой. — Из 4-го ведь управления, — взял баночку, повертел в руках и переставил на другую сторону стола.

Он не ответил, лишь вытащил таблетку и налил мне воды из графина в гранёный стакан. Вздохнув, представился:

— Я — отец Юры Зимина, Егор Трофимович Зимин. Запейте, Олег Николаевич.

Я усмехнулся, заглотил таблетку, запил водой. А Зимин в это время как-то очень печально обронил:

— Не знаю, что делать с Юркой. Просит меня, чтобы я узнал, куда вас доставили. Говорит, устрою ему побег. Места себе не находит. Спать стал плохо.

Я едва не поперхнулся водой, с раздражением поставил пустой стакан и посмотрел на печальное лицо врача.

— Ну что за глупости⁈ Выпорите его! Юрке надо готовиться к Олимпиаде. У него впереди блестящая карьера учёного. Он очень талантливый! Ему надо забыть обо мне раз и навсегда!

— Вы — учитель, Олег Николаевич. А не понимаете детской психологии. Они же обожают вас, боготворят. Как они могут забыть вас? Как же так получилось, Олег Николаевич? Вы убили жену. Я понимаю, наверно, были причины. Но ведь лучше стоило развестись.