Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 40

— Откровенное вранье, — бросил я. — Организуйте с ним очную ставку. Пусть он мне в глаза эту чушь скажет.

— Ладно. Это ведь мог быть и ваш ребёнок, гражданин Туманов. И он бы сильно вам мешал. При разводе вам пришлось бы платить алименты. А для вас, простого учителя, это стало бы чистым разорением.

— От меня-то вы что хотите? — я устал слушать всю эту белиберду, которую нёс следак.

Снегирёв помолчал, взял карандаш и стал вертеть его вверх-вниз, постукивая концом о столешницу, что начало действовать мне на нервы.

— Чистосердечного признания. Это смягчит наказание. При тех условиях, что я описал, вам грозит «вплоть до высшей меры».

— Нет, этого вы от меня не дождётесь, — усмехнулся я. — Я не собираюсь признаваться в том, чего не делал.

Следователь сделал знак сержанту, и тот снял руки с клавиш. Чуть перегнувшись через стол, отчеканил, но довольно тихо:

— Ты не думай, Туманов, что тебе кто-то поможет. Твой покровитель — Кирилл Петрович Мельников тоже арестован, сейчас под следствием за взятки и махинации со стройматериалами. Так что положение у тебя крайне тяжёлое. И брата Мельникова, прокурора, тоже сняли с должности. Нет, он, конечно, честный человек. Но его карьера прокурора закончилась. Ты это понимаешь?

Эти слова действительно обрушились на меня, словно кирпичи из кузова самосвала, раздавили вчистую. Нет, я не надеялся, что Мельников вступится за меня. Я просто понял, что означало в записке Марины: «папа в беде». Теперь она совершенно беззащитна. Через неё могут давить на Мельникова.

Снегирёв откинулся на спинку кресла, смерил меня снисходительным взглядом.

— Есть ещё майор Сибирцев, но у него сейчас очень важное дело. Ему совсем не до тебя. Так что ты гол, как сокол. И, кстати. У тебя ведь ещё и любовница. Дочка Мельникова, Марина. Так что Туманов, дело твоё труба. Или ты признаешься…

— Или вы меня в пресс-хату определите?

Лицо следака вытянулось, опустились уголки рта, он явно не рассчитывал, что знаю о том, как выбивают нужные показания у «отрицалов». Он поводил нижней челюстью, наклонил голову влево, потом вправо, словно разглядывал какое-то экзотическое насекомое.

— Туманов, ты ж вроде интеллигентный человек. Учитель. Откуда такие словечки знаешь?

— Книжки разные читаю.

— И как называются эти книжки?

— Запамятовал.

— Не надо строить из себя крутого, — проронил с сожалением Снегирёв. — Это никто не оценит. Знаешь, толстые крепкие ветви деревьев ломаются под грузом снега, а с гибких он скатывается, и они остаются целыми.

— Я лучше сломаюсь, — бросил я.

— Ладно, мы ещё не раз поговорим на эту тему.

После этого меня отвели в камеру. А на следующий день вывели во двор отделения и усадили в «рафик», где уже сидели такие же несчастные, как и я. Мимолётный равнодушный взгляд и все опять уставились в противоположную стену.

«Буханка» выехала куда-то на проспект, пронеслась и затем свернула на ужасающую по качеству дорогу, стала прыгать по кочкам, как коза, что я и ощущал своей задницей. Никто не разговаривал со мной. Все угрюмо молчали. Может быть, потому что напротив сидели дюжие охранники в шинелях, перетянутые портупеями с кобурой.

То, что сказал Снегирёв, выглядело чистой правдой. На моём месте любой мужик прибил бы жену, или в состоянии аффекта, или избавился от неё каким-то хитроумным способом. Действительно терпел я ее выкрутасы слишком долго. Но ведь в последнее время у нас наладились отношения, особенно после того, как благодаря усилиям Мельникова нам поставили телефон, я стал отдавать ей неплохие деньги. Но у нас уже не было никаких тёплых, семейных отношений. Мы жили, как соседи в коммуналке, у которых уже нет причин для ссоры, но и сближение невозможно. И я любил Марину. Хотя теперь это уже не имело значение, раз она ушла от меня, сбежала с Борисом. А может быть не сбежала? Я не знал точно, но в любом случае, моя жизнь рухнула в глубокую сортирную яму, похоронив там все мои задумки, планы. И чувства. Даже, если Марина любит меня, не будет ждать. Зачем ей мучиться? Да я и сам бы этого не хотел.

«Рафик» вошёл в резкий поворот. Скрип тормозов, и мы остановилось. Громкий лязг, шум отрываемых дверей и машина вкатилась внутрь. Распахнулись двери, и мы по одному вылезли. Широкий двор, окружённой высокой стеной из бетонных блоков, сверху спираль колючей проволоки. Двухэтажной здание с маленькими окошками, закрытыми толстыми решётками. Нет, не тюрьма ещё, но тягостное впечатление производила точно такое же.

Почему-то я вспомнил моё видение тюрьмы Штази и передёрнулся. Впрочем, я не надеялся, что здесь будет лучше.

Перед тем, как распределить всех по камерам, пришлось пройти медосмотр. Мужчина в белом халате, с вытянутым лицом, коротко стриженный, с бородкой, чем-то напоминая дореволюционного земского врача, осматривал каждого по очереди. Ему помогала немолодая грузная медсестра в белом, обтягивающим ее немаленькие формы, белом халате.

— Раздевайся, — сказал она мне. — Одежду складывай сюда.

Я снял пиджак, водолазку, брюки. Все вложил на металлическую скамейку, также привинченную к полу.

— Догола раздевайся, трусы, майку.

Я не стеснялся своей наготы, но тут в этом ледяном, промозглом, сыром помещении под взглядом этой бабы, ощущал себя унизительно. Она начала осматривать меня очень придирчиво, как раба, которого хочет купить. Вначале проверила кожу на голове, раздвигая пряди волос, задевая ногтями:

— Вшей нет, — бросила врачу.

Потом стала осматривать плечи, спину.

— Руки подними! Выше! — скомандовала она, просмотрев все мышечные впадины, словно надеялась найти там золото.

Врач не вмешивался, но в его взгляде я почему-то узрел нечто похожее на жалость, сожаление. Ведь работая здесь, он должен стать абсолютно равнодушным, сердце каменеет у врачей. Но он даже чуть отвёл глаза, когда эта жирная грымза полезла рассматривать мои половые органы, и делала это с кислым выражением на лице, словно ей не нравился размер. Её ледяные пальцы касались моей кожи, заставляя едва заметно вздрагивать всем телом.

Зашла за спину и отчеканила:

— Наклонись и ягодицы раздвинь.

Пришлось выполнить и этот приказ. В армии я тоже проходил много раз подобный медосмотр. Но, во-первых, его проводили всегда мужики, а во-вторых, это не казалось в юности уж таким издевательством.

Сейчас я ощущал, как полыхают щеки от стыда. И самое главное, я понимал, что так будет всегда. Я превращусь просто в ничто, бесправное существо, мелкое насекомое, которое будет населять какую-то переполненную такими же зэками коробку-хату.

После унизительной экзекуции мне милостиво разрешили одеться, и я перешёл в руки другой медсестры. Которая поджидала в конце коридора меня с громадным стеклянным шприцем. И я уселся рядом со столиком. Она ловко перетянула мне руку жгутом, но иглу воткнула в вену с такой силой, что у меня брызнули слезы от боли, но я постарался не издать ни звука, ни стона, сжал зубы так, что ощутил, как из дёсен выступила кровь. Но мерзкая тётка все равно заметила:

— Что больно? — на её лице появилось сладострастное садистское выражение.

— Игла тупая, — проговорил я сквозь зубы.

— Ничего. Потерпишь. Привыкай. В задницу тоже будешь такое получать.

Она набрала несколько пробирок, и потом вытащила иглу, наложила тампон, перевязала лохматым бинтом грязно-жёлтого цвета.

— Иди, вон к врачу теперь, страдалец.

В современное время мне приходилось дважды в год проходить диспансеризацию. Но я так привык к современным условиям, одноразовым шприцам, безболезненным обследованиям, уважительному отношению.

Перед кабинетом, вместе с конвоирами я обнаружил ещё одного пациента, который ждал в очереди в рентгеновский кабинет. Худой, коротко стриженный парень почему-то нервничал, крутился на месте, словно его там, за дверью, ждал электрический стул.

— Ты чего крутишься? — не выдержал я.

— А что там такое? Что с нами будут делать? — он остановил безумный взгляд на мне, лицо иссиня-бледное, глаза выпучены.