Медовый дом княжны Полины - Гринерс Эва - Страница 3

- С-с… с девками в лес ходили, - сглотнув, я добавила уже от себя: - Венки плести к Купале.

Видимо, меня удачно озарило и про венки, и про праздник Ивана Купалы, который, как я помнила из какой-то передачи, был в середине июля по старому стилю, потому что взгляд и выражение лица батюшки смягчились, и заговорил он совсем по-другому:

- Полюшка, ну что ж ты так меня расстраиваешь. Бегаешь, как дворовая, босиком, а ведь ты княжна всё-таки!

«Вот это новости: княжна. Не хухры-мухры».

- Простите…- произнесла я тихонько, не зная точно, как к нему обращаться.

Папенька совсем расцвёл.

- Ты ж моя голубка. Гляди, Лукерья, смирная такая. Али натворила чего? - подозрительно прищурился он вдруг.

Я испуганно замотала головой.

- Ну, тогда и ладушки, - совсем развеселился дядька, даже хохотнул, видимо, от облегчения. - И спорить со мной боле не будешь?

Я снова отрицательно мотнула, косы при этом улетели за спину.

Ефим Никанорович протянул ко мне руку, и я внутренне сжалась. Но ничего страшного не произошло: он погладил меня по голове и плечу, а затем жарко прижал к себе.

- Душа моя, я ж только добра тебе хочу. Ну что ж будет, если какой лихой человек тобой воспользуется? Срамота же, и жизнь покалеченная. А так, выйдешь за приличного человека, я внучков увижу, Бог даст.

Далее последовала история, которую, как я подозревала, его дочь, в отличие от меня, слышала много раз.

Ефим Рахманов сам был из обедневшего княжеского рода. Занимался торговлей, чтобы спасти своё имение и довольно преуспел, даже изрядно разбогател.

В нужный момент оказал он царю Петру Алексеевичу большую услугу, собирая целые обозы дорогих и необходимых товаров и лекарств для его солдат.

А потом обратился с просьбой разрешить ему жениться на дворянке-француженке Лауре Андро - дочери одного из торговых гостей Петра. Они познакомились за царским столом, когда Ефим лично пригнал обоз Петру в немецкую слободу. Он влюбился в хрупкую нежную девушку с первого взгляда. Однако, князю Рахманову было не по чину жениться на простой дворянке, поэтому и обратился он к Петру с такой просьбой. Пётр Алексеевич своему верному слуге не отказал, и вскоре Лаура приняла православие, а царь лично благословил молодых. Свадьба состоялась там же, в слободе.

С тех пор Рахманов изрядно загордился, часто вспоминая, что сам Петр Алексеевич на его свадьбе гулял.

Лаура родила князю дочь, назвав её по французской моде Полин. Вскоре молодая жена умерла, и Ефим Рахманов долго горевал.

Я поняла, что он искренне любил свою жену, а дочь всегда холил и лелеял. Она получилась внешне очень похожей на кроткую Лауру, а вот характером в отца - такая же своенравная.

- Я же мог жениться, дочка, а не стал: боялся, что тебя молодуха обижать начнёт.

Его пуговицы больно давили мне в лоб. Мысли лихорадочно метались, и я вдруг страстно возжелала оказаться на той самой ободранной остановке, где рыдала сегодня утром.

Папенька отстранился и вгляделся в моё лицо. Затем погладил по щеке.

- Красавица, вся в мать, - прослезился и вышел.

Видимо, дочь он очень любил. Однако нужно было прояснить вопрос с замужеством. Послушание - это одно, но выходить здесь черт знает за кого я не собиралась.

Глава 3

Тем временем Лукерья принялась хлопотать вокруг меня, ворча потихоньку:

- Изгваздалась-то, как дитя малое. Ну сколько можно бегать босоногой? Уже невеста, поди. А коли жених бы какой с визитом нагрянул? Давай лоханочку принесу. Или ванну нагреть, Полюшка?

Я сидела на кровати в некотором оцепенении и ответила с трудом, глянув на свои запыленные ноги:

- Ванну не надо. Потом… Просто что-нибудь…

Лукерья села рядом со мной, стала наглаживать по голове и плечам:

- Ну что ты, детонька моя маленькая, совсем закручинилась. Замуж так или эдак выходить придётся. Оно конечно, маменька с Ефимом Никаноровичем по любви сладились, да только им свезло просто на слободе этой немчурской встретиться, да Пётр Алексеевич милость оказал.

- Лукерья, - помолчав, спросила я, - а что будет, если я возьму и откажусь? Что отец сделает?

Тётка замахала на меня руками.

- Даже не думай! Почитай батюшку, и Ефим Никанорович всё к твоим ногам бросит: все свои богатства, ничего не пожалеет. Как для Лаурушки, царствие ей небесное. Но продолжишь строптивиться - беда будет. Он уже грозился тебя и запереть, и на хлебе с водой держать, и чего только страшно вспомнить. Даже высечь, прости Господи. Полюшка, смирись, будь послушной.

Во мне всё взбунтовалось. Опять послушной? Или удобной? Мне этого в прошлой жизни хватило. Нет уж. Пожила клушей, хватит. Конечно, не хотелось бы, чтобы меня высекли - это чересчур. Да только я сомневалась, что грозный Рахманов так уж озвереет. А на воде и хлебе я как-нибудь выживу, если что.

Лукерья притащила небольшую лохань с теплой водой, и помогла мне привести себя в порядок. Потом она подала мне свежее платье, синее, нарядное, с богато вышитым серебром воротом и подолом. И такой же кокошник.

Мне стало тревожно.

- А к чему такое красивое? Мы кого-то ждём?

Лукерья всплеснула руками.

- Совсем уже одичала за своей беготнёй! Обычное платье к обеду. А уж кто будет, не знаю. Никого вроде не ждали. Одевайся, мне ещё причесать тебя надо.

Оставалось надеяться, что обед пройдёт без посторонних, и я смогу уговорить Ефима Никаноровича не спешить с моим замужеством.

Когда Лукерья водрузила мне на голову кокошник, я подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть себя повнимательнее. Да уж, теперь я точно выглядела настоящей княжной. Хотя в сарафане было, признаться, гораздо комфортнее.

На всякий случай я незаметно ущипнула себя - вдруг удастся проснуться. Но, увы, это была моя новая реальность с совершенно неясными перспективами.

За обеденным столом мы оказались с папенькой вдвоём, как я и надеялась. Еда на столе была довольно простая: свежий, ещё тёплый хлеб, сыры, масло, жаркое из кролика, квашеная капуста и жареная рыба. А вот посуда просто просилась в музей лет через двести-триста. Один эмалевый серебряный расписной набор блюд и мисок чего стоил.

Ефим Никанорович был настроен благодушно. Он часто прикладывался к бокалу из белого металла, украшенного мелкими синими камешками, с аппетитом наворачивал жаркое из глубокой цветастой эмалевой миски.

Я с трудом заставляла себя глотать, прокручивая в голове предстоящий неприятный разговор. Впрочем, батюшка этого не замечал, становясь после каждого глотка всё словоохотливее. Он потчевал меня то какими-то торговыми байками, то историями из моего детства, то вспоминал свою жену Лауру. Когда он часто начал утирать слёзы, я поняла, что Ефим Никанорович наклюкался и поплыл. Возможно, это был мой шанс выступить со своей просьбой.

- Можно я скажу? - спросила я тихо, пока Рахманов отвлёкся на огромного жареного карпа, которого ему положили целиком. Честное слово, в рыбной тушке было на вид килограмма четыре.

- Конечно, Полюшка. Говори. Что там у тебя? Обновку какую хошь? Али в приданое что добавить? Я ж для тебя в лепёшку расшибусь, только скажи.

- Я не хочу выходить замуж, - подняв на него глаза, я со страхом увидела, что надежды мои провалились: настроение Рахманова мгновенно сменилось с благостного на разъяренное. Он сжал кулаки и стукнул ими по столу изо всех сил. Одна из красивых мисок закрутилась на столе, разбрызгивая содержимое. Ошмётки полетели в нас и вокруг. Но он этого не заметил.

- Чтооо?! Опять?! Полькааа!!! - взревел он, как дикий бык. Глаза налились кровью, лицо густо покраснело, а на лбу вздулась синяя вена.

- Батюшка, - заговорила я быстро-быстро, - просто я не готова, я не хочу уходить от вас в чужой дом…

- Врёшь, девка, врёшь мне! - наклонившись, он кричал прямо мне в лицо, - сознавайся: засмотрелась ли на кого? Кто он? Из наших, из крепостных? Живого места не оставлю!

- Нет, нет, всё не так! Ни на кого не засмотрелась! - сейчас я уже не была так уверена, что князь не выпорет свою любимую дочурку, и тряслась, как осиновый лист.