Десять меченосцев - Ёсикава Эйдзи - Страница 9

– Позволь мне объяснить. Когда Будда был молод, он сидел под деревом Бодхи, а демоницы искушали его день и ночь. Вполне естественно, что женщин он считает исчадием зла, но, будучи безмерно милосердным, он под конец жизни все-таки принял несколько женщин в число своих учеников.

– От мудрости или по старческому слабоумию?

– Не богохульствуй! – строго остановил Такуан. – Не забывай, что́ мудрец Нагарджуна ненавидел, – я хочу сказать, боялся женщин не меньше, чем Будда. Но и он воздал хвалу четырем женщинам: послушной сестре, любящей супруге, хорошей матери и покорной служанке. Он не уставал хвалить их добродетели и советовал мужчинам брать их в жены.

– Послушные сестры, любящие супруги, хорошие матери, покорные служанки… Все, чтобы угождать мужчинам.

– Вполне естественно. В отличие от Японии, в древней Индии мужчин почитали больше, чем женщин. Я хотел бы, чтобы ты вняла совету Нагарджуны женщинам.

– Какому?

– Он говорил: женщина, избери спутником жизни не мужчину…

– Ерунда!

– Позволь договорить! Он говорил: женщина, избери спутником жизни истину.

Оцу недоуменно взглянула на Такуана.

– Не понимаешь? – всплеснул руками Такуан. – Избрать спутником жизни истину означает, что ты должна полюбить не простого смертного, а устремиться к вечному.

– Но, Такуан, – нетерпеливо перебила Оцу, – что такое истина?

Такуан бессильно опустил руки и уставился в землю.

– Давай подумаем, – произнес он. – Я сам не очень знаю.

Оцу рассмеялась, но Такуан не рассердился.

– В одном я уверен, – сказал он. – В твоем случае истина означает, что ты не должна стремиться уехать в город и нарожать там слабых, худосочных детей. Тебе следует остаться в родной деревне и воспитать здоровое крепкое потомство.

Оцу в нетерпении подняла серп.

– Такуан, – с ноткой отчаяния проговорила она, – ты пришел помогать мне или болтать?

– Конечно помогать, поэтому я здесь.

– Тогда заканчивай проповеди и берись за серп!

– Что ж, хорошо, – ответил он, притворившись обиженным. – Раз ты отказываешься от моего духовного руководства, я не буду навязываться.

– Ты поработай, а я пока сбегаю к Огин. Она обещала сегодня закончить оби, который я хочу надеть завтра.

– Огин? Сестра Такэдзо? По-моему, я ее видел. Это она приходила как-то вместе с тобой в храм?

Такуан бросил серп и сказал:

– Я пойду с тобой.

– В таком виде?

Такуан сделал вид, что не заметил вопроса.

– Может, чаем угостит. Я умираю от жажды, – сказал он.

Устав спорить с монахом, Оцу слабо кивнула в ответ, и они отправились вдоль реки.

Огин было лет двадцать пять – возраст не юный, но она была все еще хорошенькой. Дурная слава ее брата отпугивала женихов, но многие сватались к ней. Вкус и хорошее воспитание Огин проявлялись во всем. Она отказывалась от предложений под тем предлогом, что ей надо вывести брата в люди.

Дом, в котором жила Огин, был построен ее отцом Мунисаем, когда тот еще руководил военной подготовкой в клане Симмэн. За его заслуги ему была оказана честь носить фамилию Симмэн. Дом, окруженный высокой глинобитной стеной на каменном основании, стоял на берегу реки и был слишком велик для скромного провинциального самурая. Сейчас дом утратил былое величие. Крыша поросла диким ирисом, а стены додзё, где в свое время Мунисай обучал боевым искусствам, были заляпаны пометом ласточек, поселившихся под стрехой.

Мунисай, впав в немилость, потерял положение и умер в бедности, что нередко случалось в то смутное время. После его смерти слуги оставили дом, но многие время от времени заходили, поскольку были жителями Миямото. Они приносили свежие овощи, прибирали в нежилых комнатах, наполняли кувшины водой, разметали дорожки и оказывали Огин другие услуги. Они любили поболтать с дочерью Мунисая.

Услышав скрип калитки, Огин, сидевшая за шитьем в задней комнате, решила, что это кто-то из бывших слуг. Когда Оцу с ней поздоровалась, она вздрогнула от неожиданности.

– Ты напугала меня! – сказала Огин. – Я заканчиваю твой пояс. Он тебе нужен завтра для храмовой церемонии?

– Прости меня, Огин, за хлопоты. Я должна была сшить его сама, но очень занята в храме.

– Рада тебе помочь. Надо же чем-то заниматься. Без работы я начинаю тосковать.

Оцу вдруг обратила внимание на домашний алтарь. В нем на маленькой тарелке теплилась свеча, освещавшая две темные таблички с тщательно выписанными иероглифами. Перед поминальными табличками стояли вода и цветы. Надписи гласили:

«За упокой души Симмэна Такэдзо, 17 лет.

За упокой души Хонъидэна Матахати, того же возраста».

– Огин, – с тревогой спросила Оцу, – ты получила известие об их смерти?

– Нет… но чего же ждать? Я смирилась с этой мыслью. Они, конечно, погибли в Сэкигахаре.

Оцу энергично замотала головой:

– Не говори так! Накличешь беду. Они живы, я знаю. Я уверена, что они на днях появятся!

Огин не отрывалась от шитья.

– Ты видишь во сне Матахати? – мягко спросила она.

– Постоянно. А что?

– Значит, его уже нет в живых. Я тоже все время вижу во сне брата.

– Огин, не говори так!

Подбежав к алтарю, Оцу выхватила поминальные таблички.

– Я их выброшу, они предвестники беды!

Оцу задула свечу. Слезы катились по ее щекам. Схватив цветы и воду, она побежала на веранду и забросила цветы подальше в сад, а воду выплеснула. Вода угодила прямо на голову Такуану, который ждал внизу.

– Ой, холодно! – завопил он, вскакивая и вытирая голову покрывалом. – Ты что? Я пришел попить чаю, а не купаться!

Оцу рассмеялась, и на глазах у нее снова появились слезы, но теперь она плакала уже от смеха.

– Прости, Такуан, я тебя не видела. – Она вынесла чай, чтобы загладить вину.

Огин, выглянув на веранду, спросила:

– Кто это?

– Странствующий монах, он живет при храме. Тот самый, который не моется. Мы с тобой однажды его видели. Он лежал на солнцепеке и что-то внимательно изучал на земле. Когда мы спросили, что он делает, он ответил, что наблюдает поединок двух блох. Сказал, что выдрессировал блох и теперь они его развлекают.

– Вот кто!

– Он самый. Зовут его Такуан Сохо.

– Странный человек.

– Мягко говоря.

– Что это на нем? Совсем не похоже на монашеское облачение.

– Покрывало для постели.

– Покрывало? Он и вправду шутник! Сколько ему лет?

– Говорит, что тридцать один, но иногда я чувствую себя его старшей сестрой. Он такой глупый! Один служитель храма говорил мне, что Такуан – примерный монах, несмотря на его внешний вид.

– Вполне возможно. Трудно судить о человеке по его внешности. Откуда он?

– Он родился в провинции Тадзима и начал готовиться к монашеской жизни с десяти лет. Четыре года спустя был принят в храм школы Риндзай. Затем он поступил в учение к монаху из храма Дайтокудзи и проделал с ним путь до Киото и Нары. Позднее он учился у Гудо из Мёсиндзи, Итто из Сэннана и прочих мудрецов. Он потратил на учебу долгие годы.

– Может быть, поэтому в нем есть что-то необычное.

– Он был определен в приход Нансодзи и императорским указом назначен настоятелем Дайтокудзи, – продолжала Оцу. – Оттуда он сбежал через три дня. Никто не знает причины, сам же он никогда не рассказывает о своем прошлом.

Огин только покачала головой.

– Говорят, что знаменитые военачальники, такие как Хосокава, и аристократы вроде Карасумару убеждали его оставить бродячий образ жизни, – заметила Оцу. – Они даже предлагали построить для него храм и пожертвовать на его содержание, но Такуан не проявил интереса к этим проектам. Он говорит, что предпочитает скитаться по стране, как нищий, и иметь в друзьях только блох. По-моему, он немного тронутый.

– Может быть, мы тоже кажемся ему странными.

– Он так и говорит.

– Он надолго здесь?

– Никто не знает. Неожиданно появляется и внезапно исчезает.

Из-за веранды раздался голос Такуана:

– Я слышу каждое ваше слово!