Стеклянный мир - Кун Кун - Страница 8

В тот год, когда Чжоу Вэй пошла в седьмой класс, Чэнь Сянлань, как по мановению волшебной палочки, превратилась из попавшей под сокращение сотрудницы во владелицу небольшого бизнеса. Ей удалось наскрести денег из собственного выходного пособия и пожертвований добрых людей, и она открыла чайную. Небольшое помещение площадью чуть больше десяти квадратных метров едва вмещало четыре стола для маджонга. В углу стояла угольная печь, на которой всегда пыхтел чайник с кипятком, готовый заварить чай для посетителей, – одна из немногих вещей в заведении, имевших хоть какое-то отношение к чаю. Чэнь Сянлань днями напролет сидела у очага, лузгая семечки и поглядывая за ситуацией за игорными столами. Когда для партии не хватало четвертого игрока, она бросала семечки на край стола и занимала недостающий угол, словно заплатка. Игра в маджонг – самая глубокая форма погружения в медитацию. Даже сидя на краешке жесткой холодной скамейки, можно было играть до самого рассвета, позабыв обо всем. Деньги перетекали из одного кармана в другой, никотин циркулировал от носа к легким, хозяин маленького ресторанчика по соседству то исчезал, то появлялся с эмалированными мисками в руках, а глазницы игроков давно обратились в деревянные столы, покрытые зеленым сукном и способные вмещать в себя только круговорот фишек. Комбинации игральных костей, выигрышные пары, одинаковая масть – удача была нарезана на квадратики и ожидала, когда сложится панг, конг или чоу[11].

Журчание тасующихся фишек казалось таким знакомым, совсем как шум морского прилива в ту далекую ночь. Волны накатывали на пляж из темно-зеленого полиэфирного сукна, а потом отступали обратно. В двадцать с небольшим Чэнь Сянлань побывала на берегу моря вместе с Чжоу Вэйхуа в составе группы инспекторов. Однажды глубокой ночью они сбежали из гостиницы, где размещалась группа. Спотыкаясь, они шли по ужасно узкой сырой пропахшей рыбным запахом тропинке, пока вдруг не свалились на белый, как фата невесты, песок. Неподалеку в холодном свете луны рокотало море – точно так же при свете дня ни на минуту не умолкал руководитель их группы. Ассоциации, метафоры, шутки, остроты счастливыми песчинками непрерывно сыпались на пляж. Влюбленные со смехом катались по песку, а потом замерли, прижавшись друг к другу губами, с замиранием сердца пробуя на вкус бурлящие в их устах волны, и уже через миг обоих затянуло в пучину страсти. Чжоу Вэйхуа уложил Чэнь Сянлань на большой черный камень. С его высоты море простиралось необъятной пустошью. Луна серебряным блюдом висела в небе над дикой пустыней, как и за тысячи лет до этого. Чжоу Вэйхуа тут же подумал о вечности и о любви, посчитав, что они похожи.

Сборник стихов Элиота был задвинут на дальнюю полку в шкафу матери. Аккуратно обрезанные белые страницы напоминали опрокинутую могильную плиту, символ проклятья и ненависти. Зеленоватая плесень уже успела взобраться на надгробие, без устали размножаясь и разрастаясь на заброшенных руинах памяти, чтобы потом захватить их полностью. На могильной плите ручкой было написано: «Моей возлюбленной». Рядом покоилась засушенная иссиня-черная орхидея, зачахнув на титульном листе, сотканном из останков увядших растений.

Отец тоже был ни мертвым, ни живым. Его заключили в черный ящик памяти, в суперпозицию жизни и смерти.

В три года Чжоу Вэй пошла в детский сад. Первое, что она там выучила, было правило: «Левой ручкой держим папу, правой ручкой держим маму». Воспитательница со стрижкой «боб» елейным голосом, извивающимся, как мармеладный червячок, обратилась к Чэнь Сянлань, задав бестактный вопрос:

– А ваш папа не пришел?

Не теряя самообладания, Чэнь Сянлань защелкнула магнитную застежку на сумочке, предварительно выудив оттуда заранее подготовленную формулировку:

– Работает за границей, сюда не наездишься.

Воспитательница с «бобом» улыбнулась и продолжила вилять, пока не выдавила из себя «ничего страшного», а потом взяла Чжоу Вэй за пустую левую руку, вложив в ладошку эти два слова, будто пригоршню конфет. В повседневной речи «ничего страшного» всегда следует за «извините». Чжоу Вэй держалась за это «ничего страшного», но никак не могла найти вторую половинку – «извините». Вот так она и держала Чэнь Сянлань в одной руке и «ничего страшного» в другой, образуя импровизированную семью из трех человек. Что же до отца, то он отсутствовал, равно как и «извините». Когда Чжоу Вэй подросла, а ее мама начала принимать белые таблетки, отец вместе с «извините» вновь появились, словно два беглеца, отданные под суд. Чэнь Сянлань выволокла их изо рта, устроив над ними расправу и навесив обвинений:

– Это твой папаша должен передо мной извиняться!

При вынесении приговора об стол разбилась чашка, заменившая Чэнь Сянлань молоток судьи. На этом процессе Чэнь Сянлань была и истцом, и свидетелем, и судьей в одном лице, в то время как Чжоу Вэй играла роль единственного свидетеля на скамье для публики. Доказательством служил заплесневелый томик «Бесплодной земли», почерк на обложке которого удалось успешно идентифицировать: он и в самом деле принадлежал Чжоу Вэйхуа. Он был виновен в том, что слишком много писал: в руки судебных властей была передана толстенная пачка посланий, перевязанных нейлоновой тесьмой. На каждом из них стояло обращение: «Моей возлюбленной орхидее»[13]

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.