Стеклянный мир - Кун Кун - Страница 5

«Буханка» направлялась к дому второго дяди, на самую дальнюю из планет, куда Чжоу Вэй заносили ее странствия. Туда нельзя было добраться ни на автобусе, ни на велосипеде, ни на каком-либо другом виде городского транспорта. Только и оставалось, что полагаться на трясущийся похожий на жука микроавтобус.

Чего Чэнь Сянлань не знала, так это того, что, даже заплатив, Чжоу Вэй могла примостить свою попу только на треть изодранного и дырявого сиденья. Остальные две трети водитель придерживал для двух других поп. Ну а припозднившимся попам приходилось застывать в полуподвешенном состоянии в воздухе. Дакроновые, вельветовые, джинсовые – все они покачивались и напряженно подрагивали в такт движениям кузова. Люди напротив поп тоже подрагивали и не сводили глаз с соседей, больше всего боясь влететь им лицом в зад при резком торможении. Однако в такие моменты не было разницы между лицами и попами: и те и другие ждали, когда же их наконец довезут, равно как и курица, которая время от времени кудахтала в мешке из-под мочевины у ноги одного из пассажиров. Но люди не кудахтали, а лишь постепенно наполняли салон «буханки» своим дыханием, в котором чувствовалась одинаковая усталость. Бесконечно извилистая горная дорога завихрялась в похожий на шуруп сон, который вкручивался и вкручивался в небосвод, точно пытаясь пронзить его. И все же в итоге проткнуть удалось только короткую дрему пассажиров. Машина неожиданно остановилась, и на пару секунд кузов содрогнулся, словно умирающий в финальной агонии. Затем «буханка» выплюнула последний вздох, и сон развеялся окончательно. Спавшие люди вдруг встрепенулись и принялись озираться вокруг непонимающим взглядом, как если бы забыли, где оказались. Лишь завидев знакомые лица за окнами, пассажиры вновь ожили, будто воскресая из мертвых. Попы пришли в движение, курица в мешке в панике захлопала крыльями. Пары ног друг за дружкой потянулись к выходу, а уже выйдя наружу, стали продираться сквозь еще более тесный лабиринт чужих конечностей, где трудно было кого-то распознать.

Но монотонному блужданию во сне все равно суждено было завершиться. В конечной точке сна Чжоу Вэй ждали Цзяхэ и Цзялэ, а также ее неизменно добродушная вторая тетя.

– Ох ты ж, чего такая худая? Чем тебя мама кормит?

Сжав запястье племянницы, вторая тетя сперва измерила его пальцами, а потом взвесила Чжоу Вэй взглядом, отыскивая хоть какие-то подсказки у нее на теле. Но через мгновение уже отбросила сантиметровую ленту и положила ладони на предплечья девочки, образовав руками что-то вроде бухточки.

– Твой дядя забил курицу и сейчас тушит ее на плите.

Вторая тетя ловко забралась в кабину пикапа, а дети втроем залетели в открытый кузов и вплотную прижались друг к другу, крепко ухватившись за борта. Машина тронулась и покатила по пока еще не заасфальтированной дороге из гравия под шум глухих ударов, вызванных тряской. Самым первым в кузове подпрыгнул Цзялэ, потом Чжоу Вэй, и Цзяхэ, поколебавшись с минуту, тоже запрыгал, сидя на корточках. Покрытый листовым железом кузов машины загремел под натиском детских башмаков. Хихиканье пузырьками вырывалось из горла.

– Сидите смирно, не скачите! – прикрикнула вторая тетя, посмотрев в зеркало заднего вида.

Но куда там: дети давно выпрыгнули за пределы зеркала и совсем не слышали окриков второй тети. Они взмывали в воздух, запрыгивая в высокую траву, где, ползая по-пластунски, охотились на крепко спавших в скрученных листьях застенчивых личинок и на изящных стрекоз. Или же набирали горсти дикого горошка, выдавливали ногтями горошины наружу и отламывали кончик стручка, чтобы смастерить себе свистульку. Играм не было конца и края: бегать – это игра, прятаться – это игра, визжать и вопить – игра, кружиться на месте – игра. Если бы они тогда были знакомы с философской концепцией бытия, то «быть» тоже стало бы для них игрой. Естественно, они и не подозревали о замысловатом мировоззрении, в их действиях прослеживались сугубо инстинктивные реакции. Пока они только знали, что такое жизнь: хрупкая, резвая, способная переломиться в одно мгновение жизнь, что глядит на смерть в упор; жизнь, побуждающая птиц петь, рыб – плыть к другому берегу, деревья – приносить плоды; жизнь, которая заставляет их дышать, смеяться, скатываться с высокой горы на картонке и чувствовать боль при ударе ногами о мелкие камни.

Когда Чжоу Вэй играла, она напрочь забывала о Чэнь Сянлань и об их бетонной коробке. Девочка погружалась в игру с полной отдачей, внимательно следя за каждым камушком, упавшим на тыльную сторону ладони, или за стеклянным шариком, угодившим в лунку. Она наблюдала за складками на кожице ползущего червяка, напоминающими рябь на воде, а уже через мгновение сама проворно ныряла в прохладную извилистую речушку позади горы, обратившись юркой рыбкой. Речная вода скользила по плечам купальщицы, будто никак не решаясь сделать выбор: стоит ли ей поиграть с Чжоу Вэй? Девочка осторожно опускала голову в прозрачное тело реки и видела, как пропитавшаяся водой, словно разбухшая галька слегка поблескивает на дне, словно гигантские яйца, которые высиживает мама-речка. Чжоу Вэй неподвижно смотрела на эти белые «яйца», меж которых сновали крохотные серебристые рыбешки, то пропадая, то появляясь в темных щелях между камешками. Она протягивала руку, и испуганная стайка рассеивалась во все стороны, но чуть позже рыбки снова появлялись как ни в чем не бывало. Детская ладонь с растопыренными пальцами служила им новенькой игровой площадкой, по которой они носились туда-сюда. Сама неподвижность тела девочки была игрой. Ее ноги безо всякого напряжения парили на поверхности воды, волны мягко покачивали Чжоу Вэй, будто любящая матушка, баюкающая ее, как свое дитя. Иногда девочка застывала так на несколько минут, пока Цзяхэ не выдергивал ее из воды, точно корень лотоса. Ему нравилось безучастно стоять на берегу, исполняя роль «спасателя»: он ястребом следил за плещущимися в воде Чжоу Вэй и Цзялэ. Цзяхэ приписывал каждое спасение к своим заслугам, чтобы самолично присвоить себе титул героя из мультфильма. Как-то раз он увидел по телевизору, как проводят сердечно-легочную реанимацию, и заставил Чжоу Вэй лечь на берег реки.

– Закрой глаза.

Дав ей первое указание, двоюродный братец присел рядом.

Лежа на спине, Чжоу Вэй сомкнула веки. После долгого пребывания в воде вид у нее и без того был очень болезненный: губы посинели, тело отекло, а кожа побледнела. Сухие холодные руки с силой опустились ей на грудь.

– Я начну.

Грудную клетку слегка сдавило, затем отпустило, а потом вновь сдавило, будто чередовались последовательные этапы некоего гипнотического ритуала. Солнце обжигало веки девочки, и по ним изнутри плясали мерцающие блики. Все ее тело поджаривалось в ласковых лучах, оголенная сморщенная кожа стала сухой и теплой, прямо как высушенная на солнце намокшая бумага. Чжоу Вэй было до того приятно, что она едва ли не заснула.

– Тебе потом надо будет выплюнуть воду, – долетел до Чжоу Вэй голос Цзяхэ. Она хотела было кивнуть, но вовремя вспомнила, что изображает умирающую, и продолжила лежать не шелохнувшись.

Немного погодя Цзяхэ скомандовал:

– Ладно, давай выплевывай.

Но Чжоу Вэй чувствовала, что во рту у нее совсем сухо. Ее горло уподобилось трубе, в которой перекрыли воду. Солнце испарило любую влагу из тела, и сплевывать было нечего.

Цзяхэ начал уговаривать:

– Ну выплюнь ты воду! Выплюнешь – будешь спасена!

Внезапно она подумала, что можно продолжать притворяться, будто она умерла. Так Чжоу Вэй открыла новый для себя способ игры.

– Очнись!

Она почувствовала, как ее похлопали по щекам, а потом стали трясти за плечи.

– Братик, ты же не раздавил ее насмерть? – В голосе Цзялэ слышался испуг.

Цзяхэ ничего не ответил, но продолжал еще сильнее тормошить Чжоу Вэй, прямо как взрослый, что есть мочи трясущий стаканчик с гадальными палочками[3] у столика прорицателя. Похоже, оба верили, что надо трясти изо всех сил, и тогда удача обязательно им улыбнется. Чжоу Вэй все так же лежала с закрытыми глазами; от тряски у нее закружилась голова и начало подташнивать. Ветер обдувал ей руки, и по ним расползались маленькие плотные бугорки-мурашки. Отряды бугорков собирались вместе и разбредались все дальше, вставая лагерем на коже Чжоу Вэй, будто приближалась великая битва. Девочка стала мерзнуть, и блики на веках пропали, сменившись холодной серой пеленой. Погрузившись в эту серость, она слышала, как голоса Цзяхэ и Цзялэ взлетали в воздух вместе с клубами пыли, становясь едва различимыми.