Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин - Страница 7

Её место. Её, не Кирино. Такое знакомое, такое родное, что на миг показалось — она сейчас развернёт чертежи, усядется поудобнее, и пойдёт работа.

— Я потом сюда приду, — сказала она, с трудом отрываясь от книг, возвращая томик на место. — Обязательно.

— Конечно, барышня, — закивала Меланья, и в её голосе Тоня уловила что-то похожее на умиление. — А теперь пойдёмте, я вам комнату покажу. Вам отдохнуть надобно.

Комната Киры оказалась на втором этаже. Меланья поднялась впереди, придерживая перила, пропуская Тоню вперёд. Длинный коридор, стены оклеены обоями в мелкий цветочек, на полу — дорожка, прибитая медными гвоздями. В конце — дверь с бронзовой ручкой.

— Вот здесь, барышня, — Меланья распахнула её.

Большая, светлая комната с видом на сад. Кровать с балдахином, застеленная свежим бельём, туалетный столик с зеркалом в резной раме, платяной шкаф. В углу — изящная ширма, за которой, как выяснилось позже, скрывалась ванна. Но водопровода в доме не было, воду носили из колодца, грели на кухне и поднимали наверх в кувшинах.

Всё убрано, чехлы сняты, на подоконнике — букет полевых цветов в глиняном кувшине. Ромашки, васильки, колокольчики. Тоня невольно улыбнулась.

— Вы уж простите, барышня, — Меланья засуетилась, подошла к кровати, стряхнула с покрывала невидимые пылинки, расправила складки, которые и так лежали ровно, поправила занавеску на окне. — Я думала, вы завтра, а вы вон сегодня. Не успела как следует, только самое главное.

— Всё отлично, Меланья, — Тоня огляделась. Чисто, уютно, пахнет травами. — Спасибо.

— Ох, барышня, давайте я вам помогу разоблачиться? — Меланья уже тянулась к шнуровке, ловко распуская узлы. — Наряд-то какой красивый, столичная мода, видать. Только тяжелый, поди. Я уж и не знаю, как вы в таком ездите.

Тоня почувствовала в её голосе не осуждение, а скорее восхищение — вон как барышня одета, не чета здешним. И от этого на душе стало чуть легче.

— Ох, Меланья, ты даже не представляешь, — выдохнула она, чувствуя, как с каждым ослабленным шнурком возвращается дыхание.

Экономка действовала быстро и умело: расшнуровала корсет, помогла снять платье, подала мягкий халат из тёплой шерсти. Тоня вздохнула полной грудью, ощущая, как расправляются лёгкие, как перестаёт ныть поясница, как возвращается способность думать о чём-то, кроме собственного неудобства.

— Вот теперь хорошо, — сказала она, запахиваясь.

— Я сейчас, барышня, водичку принесу, умоетесь с дороги, — Меланья метнулась к двери. — А там чай пить будем, пирожки с капустой, с утра напекла. Вы в дороге-то ели хоть что?

Тоня чуть не брякнула, что в дороге Кире точно не до еды было, но вовремя прикусила язык, чтобы себя не выдать. Кивнула:

— Спасибо, Меланья. Перекусила немного.

Экономка вернулась с большим глиняным кувшином, поставила его на туалетный столик. Тоня плескала воду в лицо, чувствуя, как прохлада смывает дорожную одурь. Вода пахла колодцем, чуть железом. Полотенце оказалось чистым, жёстким, накрахмаленным.

— А теперь я чай принесу, — Меланья выпорхнула, прихватив кувшин.

Тоня подошла к окну. Сад внизу тонул в золотистом свете, кузнечики стрекотали в траве, где-то на яблоне щебетала синица. Воздух был тёплый, ленивый, пахло яблоками и скошенной травой. Она вдруг подумала, что Меланья, наверное, лет на десять её моложе — сорок с небольшим. А выглядит старше — тяжёлая работа, заботы. Тоня в свои пятьдесят два привыкла всё делать сама, никого не просить, ни на кого не рассчитывать. А сейчас сидит в чужом доме, в чужом теле, и кто-то суетится вокруг неё, как вокруг ребёнка. И это было странно, непривычно — и до слёз приятно.

Вернулась Меланья с подносом. Расставила чайник, чашку, блюдце с пирожками, тарелку с мёдом. Села на краешек стула, глядя на Тоню счастливыми глазами. Пальцы её нервно перебирали край передника.

Тоня откусила пирожок — действительно вкусный, сдобный, с хрустящей корочкой. Пожевала, запила чаем, а потом спросила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Меланья, а отец как он? Я так давно не была, даже не знаю

— Батюшка ваш, барышня, — вздохнула Меланья, — после маменьки совсем в работу ушёл. На заводе днями пропадал, дома почти не бывал. А по вечерам в библиотеку запирался, бумаги разбирал. Тяжело ему было.

— После маменьки? — переспросила Тоня, хотя внутри уже всё сжалось. — Так мама

— Умерла, барышня, — тихо сказала Меланья. — Девять лет уж. Вы тогда в столицу как раз уехали, учиться. А она вскорости и Болела долго, тяжело. Врачи не помогли.

Тоня поставила чашку, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не её боль — нет, Кирина. Но от этого не легче. Свою мать она похоронила десять лет назад, и та боль не уходила до сих пор. А тут — человек, которого она никогда не знала, а тело помнит. И этот человек умер, пока Кира училась в столице, пока снималась в своих дурацких роликах, пока кокетничала с подписчиками.

— Я не приехала, — сказала Тоня, и в голосе её прорвалось что-то чужое, злое. — Даже не приехала. Дура.

Меланья вздрогнула.

— Батюшка не велели тревожить, барышня. Сказали — пусть учится, не надо ей.

— А мама? — Тоня посмотрела на неё в упор. — Она что говорила? Ну, до того, как...

Меланья опустила глаза, теребя передник.

— Писала вам, барышня. Письма. Долго ждала. А потом уже сил не стало.

Тоня закрыла глаза. Перед внутренним взором встала другая женщина — её собственная мать, такая же тихая, такая же спокойная. И тоже не успела. Тоже не приехала вовремя, потому что работа, потому что деньги, потому что казалось — успеется. Итог один — пустота.

— Дура, — повторила она, и на этот раз слово относилось и к Кире, и к ней самой.

Меланья сидела молча, боясь пошевелиться. Тоня открыла глаза, посмотрела на экономку — испуганную, растерянную, не понимающую, чем обидела барышню.

— Прости, Меланья, — сказала она. — Не сердись. Я это я виновата, а не ты.

— Да что вы, барышня, — экономка замотала головой. — Вам и без того тяжело.

Тоня отпила чай, пытаясь унять дрожь в руках. Крепкий, с травами, чуть горчит. Пирожок застрял в горле.

— А отец? — спросила она. — Он так и не не женился больше?

— Нет, барышня. Всё один. По заводам, по бумагам. Да в библиотеке. — Меланья помолчала, потом добавила осторожно: — И вам писал, барышня. Регулярно. Только вы не отвечали.

Тоня кивнула. Ещё одна вина, не её, но теперь ей расплачиваться.

Она допила чай, поставила чашку на поднос. Меланья поднялась, собирая посуду, но Тоня жестом остановила её:

— Посиди ещё немного. Расскажи, как тут всё устроено. Я столько лет не была, боюсь, заблужусь.

Меланья снова опустилась на стул, руки её замерли на коленях.

— Да что ж тут рассказывать, барышня Комнаты вы все видели. Спальня ваша, кабинет, гостиная. Библиотека внизу. Вода на кухне, я скажу, когда нагреется. Бельё в комоде, платья в шкафу. Ваши вещи, что из столицы привезут, я разберу и положу, как велите.

Тоня кивнула, запоминая. Потом, чуть помедлив, спросила:

— А как тут с удобствами? В поезде был унитаз, а здесь я, честно говоря, даже не припомню

Меланья поняла сразу, лицо её стало чуть смущённым, но она ответила спокойно, по-деловому:

— У вас в комнате, барышня, за ширмой есть ночной горшок. Фарфоровый, чистый, я сегодня ставила. Утром я приду, заберу. А если ночью понадобится — вы сами, барышня, не впервой.

Тоня мысленно присвистнула. Ну да, сама, конечно. Что ж она, не справится? Просто в поезде был нормальный унитаз с кнопкой, а тут — фарфоровая красота. Она вспомнила свою дачу, где туалет на улице, и подумала, что фарфоровый горшок в комнате — это даже роскошь по сравнению с тем, что было у её бабушки.

— Спасибо, Меланья. Я разберусь, — сказала она твёрдо, чтобы экономка не вздумала предлагать ночную помощь.

Меланья кивнула, улыбнулась:

— Ну и ладно, барышня. Вы уж не стесняйтесь, я здесь для того и есть.