Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин - Страница 2

— Да твою ж мать!

Она рванула сильнее, уже не чувствуя рук, не видя ничего, кроме этой проклятой пластиковой клетки. Ремень натянулся — и вдруг, чудо, дверца переноски щёлкнула, отскочила. И Муська, словно только этого и ждала, серой молнией вылетела наружу и пропала в кустах.

— Муська! — заорала Тоня ей вслед, но в ответ услышала лишь ещё один гудок. Совсем близко. Оглушающе.

Она подняла голову.

Морда тепловоза заполняла собой всё — небо, лес, рельсы, саму жизнь. Железная стена, летящая на неё со скоростью, которую даже не осмыслить. Визг колодок, скрежет металла, воздух, ставший плотным, как вода.

Тоня не успела ни зажмуриться, ни даже вздохнуть.

И в ту долю секунды, когда мир сжался до одной чёрно-красной точки, в голове пронеслось почему-то не «сейчас умру», не «Муська», а совсем другое, до смешного обыденное:

«Ну бля я же не Каренина»

ГЛАВА 1. В чужом купе

Воняло перегаром. Сладковатым, винным, с кислой ноткой — Тоня этот запах узнала бы из тысячи, сама такой выдавала в молодости после корпоративов. Только сейчас он бил в нос откуда-то сверху, снизу, со всех сторон, въедался в волосы, в одежду, в горло. Казалось, сама кожа пропахла этим дешёвым пойлом.

Открыла глаза и тут же зажмурилась — солнечный луч, отразившись от чего-то блестящего, полоснул по зрачкам. Голова гудела тупой, тяжёлой болью, будто внутри поселился пьяный кузнец и методично бил молотом по вискам. Во рту стояла сушь такая, что язык прилип к нёбу, и казалось, всю ночь она жевала наждачную бумагу. И горло саднило — словно её действительно тошнило, и не раз.

Попыталась сесть и поняла, что не может вздохнуть. Что-то жёсткое, с металлическими вставками, сдавило рёбра, впилось под грудь, не давая лёгким расправиться. Каждая попытка вдохнуть натыкалась на железную хватку.

Корсет. Твою мать, корсет!

— Твою мать! — выдохнула она сипло, и голос прозвучал чужим — молодым, звонким, с хрипотцой.

— Очухались-с, — раздалось справа. Голос ледяной, но с убийственной вежливостью, от которой зубы сводило. — А я уж начал беспокоиться, не прикажете ли врача вызвать.

Тоня повернула голову. Шея затекла, позвонки хрустнули, словно старые половицы. В кресле у окна, за которым что-то мелькало — леса, поля, а вдали железнодорожная будка, чёрт побери, тот самый поезд что ли?! — сидел мужчина во фраке. Идеальный пробор, холёное лицо с резкими скулами, но под глазами залегли тени, а на скулах желваки ходили, выдавая с трудом сдерживаемое раздражение. На неё не смотрел. Вроде как читал что-то на прямоугольной пластине с экраном, которую держал тонкими аристократическими пальцами. Свет от экрана делал его лицо бледным, почти фарфоровым.

— Где кошка? — спросила Тоня то, что первым пришло в голову. Голос снова прозвучал чужим, но вопрос был важен. Муська вылетела в кусты, это она помнила.

Мужчина медленно поднял на неё взгляд. Глаза злые, уставшие, с красными прожилками. Пластина легла на подлокотник, пальцы замерли.

— Прошу прощения?

— Моя кошка. Муся. Где она?

Он отложил пластину, встал. Тоня только сейчас заметила, как тесно в купе: два дивана напротив, узкий проход, чемоданы под сиденьями. Мужчина прошёлся по свободному пространству — три шага туда, три обратно. Пол под его ногами не скрипел, но каждый шаг отдавался в висках. И остановился, глядя сверху.

— Сударыня. — Голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Я тащил ваше бесчувственное тело от самого перрона. Я имел честь наблюдать, как вас рвало в кустах перед посадкой. Я объяснял проводнику, что вы просто переволновались перед встречей с женихами, а не приложились к бутылке. И теперь вы изволите спрашивать меня о какой-то кошке?

Тоня моргнула. Офонареть!

— Меня рвало?

— И не единожды. — Холёный говорил это сквозь зубы, каждое слово отточено, будто он отчитывался перед императором. — Если это способ привлечь моё внимание, осмелюсь заметить — вы его недооценили.

Договорив, резко отвернулся и снова заходил по комнате. Фалды фрака разлетались, ботинки глухо стучали по половицам. Тоня проследила взглядом: три шага туда, три обратно. Три туда, три обратно. Как маятник.

Выдохнула и рывком села, игнорируя хруст корсета. Дышать легче не стало. Наоборот, после резкого движения металлические вставки впились в рёбра с новой силой. Опустила глаза в поисках причины и чуть не поперхнулась, глядя в обширное декольте, в котором имелись такие две стратегические выпуклости, что Маринка увидев - от зависти удавилась бы. Размер четвёртый не меньше. Подруга уже лет семь собирала себе на пластику груди. А Тоня вон сидит и смотрит, как всё это великолепие ещё чуть-чуть — и вывалится наружу, прорвав тонкую преграду кружев и края платья.

В пору хвататься за сердце. Но подняла руку и уставилась на неё с не меньшим потрясением.

Молодая. С маникюром. Пальцы длинные, тонкие, кожа бледная, почти прозрачная, без единой морщинки, без вен, которые она привыкла видеть. На безымянном — кольцо с зелёным камушком, на указательном — ещё одно, с голубым. И вторая рука, кстати, такая же. Едрён батон!

— Это не мои руки, — просипела она. Голосу по-прежнему не хватало воздуха, слова выходили с хрипом.

Но её всё-таки услышали. Мужчина остановился. Посмотрел на неё. Свет из окна падал на его лицо, и Тоня увидела, как дёрнулась щека — скула напряглась, желвак обозначился резче.

— Простите?

— Руки. — Тоня протянула их вперёд, словно предъявляя вещественное доказательство. — Они не мои! У меня другие были. Старые. С венами, с пигментными пятнами. И ногти я не красила, потому что в архиве с документами работать.

Холёный на пару мгновений замер, и вежливость на его лице дала такую трещину, что Тоня явственно увидела: он решает, шутит она или окончательно спятила. Потом снова подошёл ближе. Наклонился. От него пахло дорогим одеколоном — резким, с хвойными нотками, — и злостью. Которая в свою очередь пахла горячим металлом и потом, хотя мужчина и не вспотел.

— Кира, — сказал он тихо, но всё так же вежливо, и в этом шёпоте было что-то угрожающее. — Если вы решили продолжить спектакль, позвольте вас заверить: я не расположен в него играть.

— Какая Кира? — Тоня дёрнулась, пытаясь подняться, но не рассчитала. Нога в туфле на высоком каблуке подвернулась, и она рухнула обратно, только боком. Сзади что-то выпирало, мешало сесть нормально, но что именно — она не понимала. От дурацкой ситуации, от боли в рёбрах, от чужого тела, которое никак не хотело слушаться, нервы сдали окончательно. — Я Тоня! Антонина! Мне пятьдесят два! Я историк! У меня кошка Муся и сестра-стерва!

Холёный тут же выпрямился, будто его пружиной подбросило. Сложил руки на груди. Подальше от женской истерики. На лице — маска ледяного спокойствия, но под ней, Тоня видела, кипело.

— Весьма убедительно. — Голос сухой, как осенний лист. — Новый образ для Сферума? «Я не я»? Ваши подписчики, несомненно, оценят.

— Да какой Сферум, ёб твою мать! — Тоня вцепилась в край дивана, снова пытаясь подняться, или хотя бы выпрямиться, чтобы не валиться титьками вперёд перед чужим мужиком. Корсет трещал, каблук скользил по коврику. — Я только что под поезд попала! Рельсы, переезд, кошка! А теперь я здесь, в этом и с сиськами, не моими!

Она окончательно задохнулась. Воздух не шёл, лёгкие отказывались работать, и она уже молча продолжила попытки подняться. Лишь бы не сдохнуть в этом чёртовом корсете! Лишь бы не упасть лицом вниз перед этим князем, чтоб его.

Пока она боролась с не своим телом, мужчина достал из кармана платок. Белый, накрахмаленный, сложенный треугольником. Брезгливо, словно на него попала слюна изо рта Тони, тщательно вытер руки. Каждый палец отдельно, не торопясь. Потом максимально аккуратно и медленно сложил платок обратно, уголок к уголку. Убрал в карман. И когда заговорил, женщине показалось, что в купе температура разом понизилась на пару, а то и десяток градусов.