Казачонок 1862. Том 9 (СИ) - Б. Анджей - Страница 36

— Куда?

Я коротко объяснил. Дед, зная это место, немного скривился. Мы как-то с ним обсуждали ту страшную историю, что приключилась с Кравцовым.

— Худое это место, Гришка!

— Знаю, деда, что не на прогулку направляюсь.

— Ай, — махнул он рукой, что-то пробубнил себе под нос, а потом перекрестил меня. — Ангела Хранителя в дорогу, внук!

— Спаси Христос, дедушка.

Оружие в хранилище, вместе с запасом патронов, лежало в полной готовности и дополнительной проверки не требовало. Помня прошлый случай, когда в Хана пальнули в Пятигорске, я закинул в рюкзак побольше чистой материи для перевязки, иглу с нитками да самогон во фляге. Еще взял мазь, которой Пелагея Колотова часто пользовала всех и каждого. Что с Ханом, я не знал, потому надо быть готовым ко всему.

В хранилище отправился и кокон, в котором я намеревался везти его обратно.

Накинул черкеску, затянул ремень, сверху набросил свою андийскую бурку колокольчиком. Мерин уже ждал оседланный, выдыхая клубы пара. Можно было выдвигаться.

Сапсан взял резво и скоро уносил меня от станицы все дальше, в сторону предгорий. Я старался выбирать путь, ориентируясь на сигналы от Хана, хотя общее направление и так было ясно.

Шли ходко, но дорога была поганая. Сначала замедлял наст, прихваченный сверху морозцем. Копыта Сапсана в него проваливались. А когда выбрались ближе к предгорьям, снег, наоборот, стал рыхлым, что тоже не сильно лучше.

Сигнал от Хана то появлялся, то пропадал.

— Держись, пернатый, — бормотал я всякий раз, улавливая сокола. — Только держись.

Очередной слабый сигнал пришел, когда мы поднимались к каменистой гряде. Сапсан замотал головой, недовольно фыркнул, но по камням пошел. Я спешился, чтобы ему было полегче.

— Тихо, дружище, — сказал я, удерживая повод. — Надо идти.

Так и вел Сапсана в поводу, внимательно озираясь по сторонам и стараясь найти хоть какие-то следы. Поначалу ничего не выходило. А потом возле выступа скалы я заметил небольшое темное пятнышко.

Присел и разглядел кровь. Всего несколько капелек, уже подмерзших. Рядом лежало перышко. По цвету, кажись, Хана.

— Вот же зараза… — буркнул я.

Еще два пера нашлись чуть дальше. След вел к темнеющей расщелине. С первого взгляда ее легко было принять за обычную трещину в скале. Узкая, почти занесенная снегом у основания.

И вот сигналы от Хана стали проступать отчетливее.

Мерина в эту гребаную щель тащить точно не стоило, потому я привязал его возле камня к суку кривого дерева. На морду накинул торбу с овсом и попону на спину. Сапсан остался стоять, напряженно кося глазом на темную расщелину, и ожидая моего возвращения.

Я достал из хранилища керосиновую лампу, запалил ее и через наметенные сугробы стал подбираться ко входу.

Щель оказалась еще уже, чем думалось поначалу. Я протиснул внутрь руку с фонарем, потом плечо. Бурка зацепилась, пришлось убрать ее в хранилище, не снимая.

— Чудесно, — буркнул я. — Просто замечательно.

Протискивался бочком, пока не вывалился в небольшой пещерке. Эдакая созданная природой комнатушка шагов на пять-шесть, с низким потолком и неровными стенами. Тут воняло какой-то затхлостью.

Я обвел лампой вокруг и вдруг услышал знакомый звук.

— Хан!

Сокол лежал у стены, забившись в неглубокую выемку меж камней. Поняв, что я рядом, он дернул головой и снова что-то прощебетал. Чтобы подобраться ближе, пришлось опуститься на колени.

— Тихо, тихо, дружище… Нашел я тебя. Теперь все будет хорошо.

Поставил лампу на каменный пол пещеры и разглядел друга. Видок у него был тот еще. Перья на груди и крыле слиплись от крови. По ощущению, его кто-то зацепил когтями, может, даже клювом. Одно крыло висело неестественно, даже глаза были мутноватые.

Но, слава Богу, живой.

Хан затрепыхался, попытался подняться, но ничего не вышло. Я аккуратно взял его в руки и отполз на середину пещеры.

— Не буянь, герой, — прошептал я. — Сейчас домой поедем, там тебя выходим. Не в первый раз нам. Потом уж разбираться станем, кто тебя так отделал.

Сокол слабо щелкнул клювом, словно хотел мне что-то сказать. А может, просто поругаться за то, что я так долго к нему добирался.

Я достал кокон, уложил внутрь чистую ткань и осторожно разместил в нем Хана. Крыло подвязал, чтобы он не разбередил рану в дороге.

— Потерпи, братишка. Знаю, что больно, но что уж теперь.

И только после этого позволил себе оглядеться по сторонам.

Поначалу решил, что пещерка была чьим-то старым тайником. А что? Место подходящее. Снаружи не видно, внутрь вряд ли кто сунется. А абрек или контрабандисты какие вполне могли тут схрон устроить.

У стены разглядел хлам, который не сразу бросился в глаза. Подошел ближе и увидел истлевшую ткань, засохший кожаный ремень, какие-то куски дерева. Чутка в стороне темнел сверток, напоминающий бурку, накинутую на камень.

Я подошел ближе и осветил керосинкой. Только тогда понял, что здесь притулился человек. Точнее то, что от него осталось.

Откинул, почти отодрал остатки бурки и разглядел внимательнее. Тело прислонилось спиной к камню, голова чуть завалилась набок. Лицо высохло, почитай одеревенело. Бороду клочьями еще можно было различить. На плечах угадывалась полуистлевшая черкеска, а на голове остатки папахи.

— Вот это уже интереснее…

Получается, что это вовсе не тайник, а настоящая могила. Видимо, когда-то давно тут спрятали покойника, подальше от лишних глаз. А может и по другим причинам, сейчас уж не понять. Кавказ он шибко многогранен, и обычаев разных тут столько, что всех даже местные горцы не знают.

Приглядевшись внимательнее, я понял, что покойник сидел не так, как уложили бы мертвого. Скорее так, как садится живой, у которого больше нет сил идти. Спина к стене, одна нога вытянута, вторая согнута. Правая рука лежала рядом, пальцы скрючены, будто что-то сжимали.

Я поднес фонарь ближе и разглядел старинный пистолет примерно времен Наполеоновских войн. Длинный ствол, окончательно сгнившая деревянная рукоять. Механизм тоже, конечно, успела съесть ржа.

Осмотрел одежду. Черкеска горская, но это мало о чем говорило. Линейные казаки тоже не в сюртуках по горам бегали. Папаха, пояс, остатки бешмета. Лицо у мумии такое, что не поймешь, кто перед тобой: казак, горец, беглый, проводник, убийца, жертва. Все давно ссохлось и не позволяло определить принадлежность покойника, оставалось только гадать.

Лет сорок, может, пятьдесят он тут провалялся. Не больше, скорее всего. Сухо здесь, холодно почитай всегда, сквозняк имеется. Вот тело и не сгнило как должно было, а высохло.

Я наклонился ниже, стараясь лишний раз ничего не трогать. На поясе у мертвеца висели ножны. Ссохшиеся, растрескавшиеся, почти развалившиеся от времени. Но ножны были длинные, под шашку. И пустые.

Я внимательно оглядел каменный пол, щели, остатки хлама. И заметил на плоском камне у входа серый налет и какие-то крошки. Сначала подумал, что просто пыль. Провел пальцем, понюхал.

Махорка.

Рядом с крупинками заметил еще размазанное пятно пепла. Видимо, кто-то здесь выбивал трубку. Но явно не человек, ставший мумией, а посетитель, заглянувший сюда в менее давние времена. Окончательно удостоверился в этом предположении, когда обнаружил еще одну находку.

Посветил внимательнее, повернул камень, и под ним кое-что блеснуло. Поддел ножом и вытащил монетку.

Медная полушка. Надпись посередине разглядел не сразу, но корону сверху и год снизу все-таки разобрал: 1858-й.

Я замер, держа монетку на ладони.

Выходило занятно. Покойник сидит тут лет сорок, а то и пятьдесят. Но кто-то навещал его не так давно. Года три назад, а то и меньше. Вероятно, курил тут трубку, да эту самую полушку и обронил, когда копошился с кисетом.

Кравцов! Кто же еще?

Я подержал полушку на ладони еще пару секунд, потом аккуратно положил ее обратно под тот самый камень. Не моя это монета, и с собой ее брать я не буду. Издавна люди ведают, что мертвых обкрадывать нельзя. Это сулит беду. Вот и Кравцов на собственной шкуре вскоре убедился…