Казачонок 1862. Том 9 (СИ) - Б. Анджей - Страница 28

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Я зашел к нему в комнату и увидел, что дед лежит на боку, укрывшись тулупом. Лицо серое, губы сухие. Дышит тяжело, с сипением, даже прислушиваться не надо.

— Дедушка, ты как? — тихо позвал я.

— Чего шепчешь? Не помер покуда! — Он приоткрыл глаза и закашлялся.

— Вот именно что покуда, — буркнул я, садясь на край кровати. — Шутки кончились. Лежи и вскакивать не вздумай.

Он не ответил. Видать, тяжко было даже огрызаться.

Я заварил ему сушеной малины с медом, добавил разных травок, остудил и напоил старика. Почитай, с ложечки пришлось.

Когда сидел рядом, глядя на его вздымающуюся грудь и слушая неровное сипение, меня вдруг накрыло. В памяти всплыл совсем другой дед. Не Игнат Ерофеевич, а тот незнакомый старик из моей прошлой жизни. Его сухая рука на моем запястье. Ключ на шнурке. Старый сундук и шашка в ветхой холстине.

«Кровь!» — прохрипел он тогда.

Я будто снова увидел три точки на его руке и проверил свои. Никуда они не делись. Вспомнил, как кровь впитывалась в клинок, потом вспышка, удар и темнота.

Перевел взгляд на деда Игната. Он уснул или пытался уснуть. Лицо осунулось, борода растрепалась, но даже сейчас в нем оставалась та самая крепость, которая не давала назвать старика беспомощным.

Мне вдруг подумалось, что дедушку можно посвятить в мою тайну. Рассказать, что два года назад я переместился в тело его внука из далекого будущего. Что совершенно незнакомый мне дед, до боли похожий на Игната Ерофеевича, передал мне родовую шашку Прохоровых и своей непонятной магией закинул в этот мир.

Рассказать хотел, но передумал и промолчал.

И, надо сказать, правильно сделал. Дед Игнат не помер, а оправился. Мало-помалу пришел в себя и уже дня через четыре сидел за общим столом, пил чай и дымил своей неизменной трубочкой.

Вроде все обошлось. Старик снова ворчал, иногда по привычке, иногда по делу. Но я в тот миг осознал, что время неумолимо. Дедушка Игнат хоть и крепок, а все равно не вечен. Придет срок, и он оставит меня одного.

А тут еще из Ставрополя прилетела весточка. Тайное послание от Даши, родной сестренки Наташи Загорульской.

Я насторожился еще до того, как развернул лист. Адрес выведен аккуратной женской рукой, но почерк на Натальин не похож.

Писала Дарья Алексеевна Загорульская.

С первых строк стало ясно, что дело худо. Наташу собирались выдавать за графа Рубанского. Уже не на словах, а будто все сговорено и случится в ближайшее время. Отец, судя по письму, дал свое согласие на брак. Граф нашел к нему какой-то ключ, скорее всего денежный. Дарья писала, что сестра пока держится, но на глазах гаснет, а самой Наталье ни за что не позволят мне о таком написать.

Дальше письмо походило на роман, какими барышни любят зачитываться. Дарья просила меня приехать прямо на свадьбу, встать перед всеми и громко сказать свое «нет». Тогда брак, мол, не состоится, а Наташа уйдет со мной хоть на край света, потому что грезит только обо мне и другого счастья ей не надо.

Я перечитал это место дважды. Не скрою, приятно было знать, что Наташа обо мне помнит. Да еще вот так, даже потеплело на душе.

А потом пришла злость. Не на Дашу и не на Наташу, конечно. Что взять с восторженных девиц, начитавшихся рыцарских романов? Меня взбесила сама ситуация и та сказка, которую они в сердцах приняли за хороший план.

Ну вот приеду я в Ставрополь. Встану такой влюбленный принц, весь из себя смелый, перед противным старцем-кощеем и скажу громкое «нет». Наташа бросится ко мне, мы вскочим на коня и умчимся в закат. Красиво же, мать перемать.

А дальше что? В сказках дочь короля запросто выходит за крестьянского Иванушку-дурака. Только сказки обычно обрываются на свадьбе. Там не пишут, как они потом жили. Где этот Иван деньги брал, чем кормил жену голубых кровей и не полез ли через год в петлю от ее запросов, чужих привычек, сплетен и унижения.

И Наташа не виновата. Она просто девушка из другого круга. С другими правилами, другим воспитанием, другим будущим, которое за нее уже решил батюшка.

А я кто? Малолетний казачонок из станицы Волынской. Пусть при оружии, при отряде, с сундуком-хранилищем и с головой старого вояки до кучи. Для их общества я все равно мальчишка с шашкой. Слишком дерзкий, слишком опасный и совершенно неудобный.

Рубанский же не просто старый хрыч с деньгами. Это граф с большими связями в губернии и не только, в судах и канцеляриях, в полиции. У него недавно аж губернский прокурор на посылках бегал, царствие небесное этому упырю. Рубанского нельзя победить тем, что я вдруг появлюсь в дверях и красиво хлопну ладонью по столу. Он после такого не умрет от стыда. Да и от смеха вряд ли. Он придет в бешенство.

Я сел за стол, взял перо и начал писать ответ. Писал долго, старался ничего не забыть, сгладить углы, объясняя, как обстоят дела, по правде. Потом посыпал лист песком, стряхнул лишнее и положил перед собой.

Кажись, вышло неплохо. Рассудительно так, по-взрослому. Но, черт возьми, гадко. Я встал, прошелся по комнате, вернулся к столу. Взял письмо, смял его в комок и бросил в печь.

Пару дней спустя я возвращался домой от Пелагеи Колотовой. Помог вдове поправить забор, заодно гостинцы детям отнес.

Проходя мимо дома вдовы Кравцовой, решил тоже зайти и проведать. Совсем недавно она помогла нам вывести Кривого на чистую воду. Вот я и подумал, авось по хозяйству помощь какая нужна.

У Кравцовой в окне горел свет масляной лампы. Я постучал и, услышав приглашение, вошел.

— Поздорову дневали, Софья Петровна. И вам поздорову, — чуть склонил я голову хозяйке и незнакомому казаку.

Он сидел за столом. На вид лет тридцать, может, чуть больше. Плечи широкие, шея крепкая, лицо обветренное. Усы темные, коротко подстриженные. На правой щеке старый рубец, кажись, от сабли или шашки. Руки лежат на столе спокойно, но сбитые костяшки я сразу приметил. Бывалый казак, не паркетный шаркун, сразу видать, точно уж не торгаш и не лавочник.

Софья Петровна приподнялась мне навстречу.

— Слава Богу, Гриша, заходи. Гость вот ко мне заглянул, давний знакомец Семена.

Казак повернул голову и смерил меня взглядом с прищуром.

— Так это и есть тот самый Прохоров? — спросил он басовитым голосом, с ленцой и насмешкой. — Слыхал, слыхал. Бают, казачата нынче пошли такие, что и спасу от них нет.

— Доброго здравия, — я чуть наклонил голову.

— Ишь ты, вежливый какой, — усмехнулся он. — А по станице про тебя иначе говаривают. Будто больно горяч ты, и коли не по нраву, так сразу шашкой наотмашь. Али врут?

— Не начинай, — недовольно глянула на него Софья.

— Да я-то что? — Казак развел руками.

Мне очень захотелось съязвить и ответить погрубее, чтобы тот не хорохорился. Но я подумал хорошенько и в бутылку лезть не стал. Сказал, что только проведать зашел, а теперь пора домой. За стол с ними садиться не стал.

На другой день я встретил Софью Петровну на улице. Она несла две тяжелые корзины, и те так оттягивали руки, что смотреть больно было. Морозец за ночь прихватил хорошенько, поскользнуться раз плюнуть. Я без разговоров перехватил груз.

— Благодарствую, Гриша, — сказала она, чуть запыхавшись. — Ох, не те уж руки стали.

— Нормальные у вас руки, Софья Петровна. В самый раз.

Она улыбнулась, а я сам не знаю отчего вспомнил вчерашнего казака с рубцом на щеке.

— А вчерашний ваш гость кто такой? — спросил я между делом. — Не видал его прежде.

Софья Петровна чуть смутилась. Кажется, даже взгляд отвела. Мне бы тут сообразить. Нормальный человек понял бы сразу, но нет, я же сыщик великий: пока носом не ткнут, не успокоюсь.

— Кузьма Блинов это, — ответила она. — Тридцать третий год ему пошел. Со службы только вернулся. На действительной был, почитай, четыре года дома не показывался.

— Блиновы? — переспросил я.

— Из наших, волынских. Только дом у них почти пустой остался. Родители у Кузьмы давно померли. Своей семьи нажить не успел, бабка одна осталась. Вот к ней он теперь и вернулся.