Казачонок 1862. Том 9 (СИ) - Б. Анджей - Страница 27

— Второе, — сказал атаман. — Федора Кривого высечь публично, при народе, десять ударов нагайкой ему выписать, в наказание и в науку всем нам.

— Третье, — голос Строева стал жестче. — После наказания изгнать Кривого из Волынской навсегда, и из Войска выписать. Кто даст ему приют в станице или станет укрывать, тот против решения круга встанет.

Казаки загомонили сильнее. Наказание выходило очень суровое, но и деяние было ему под стать. Потому галдели больше одобрительно.

Федька чуть покачнулся, ноги, похоже, худо слушались.

— А жена Федора, — продолжил Гаврила Трофимович, переждав гвалт, — вольна сама решать. Хочет идти с мужем, никто силой держать не станет. Хочет остаться в Волынской, то будет под защитой общины. Вины на ней нет и отец Василий поможет ей пройти испытания, устроит развод по всем правилам, как и положено. На произвол судьбы ее общество не бросит.

Жена Кривого закрыла лицо руками и зарыдала уже в голос.

— Ну, братцы, кто решение такое поддерживает? — громко сказал атаман.

Он оглядел круг, сам снял папаху и поднял ее в воздух. А я смотрел по сторонам, как тут и там казаки снимали папахи и поднимали вверх. Лица у всех были хмурые.

Решение станичники приняли почти единогласно. Заступаться за Кривого никто не решился. Радости на лицах не было, скорее горечь, разочарование и праведный гнев.

— Решение принято, — сказал Гаврила Трофимович. — Быть по сему.

Федька вдруг мотнул головой и посмотрел на свою жену. Та стояла, прикусив кулак, уже без слез.

Наказание назначили на утро. Строев велел держать Федьку под замком, а я в ту ночь опять спал худо. Грязный поступок Кривого, одного из нас, по сути, все никак не выходил из головы.

Федьку высекли, как мне показалось, даже не в полную силу. Понимали, что этому ироду еще путь не близкий и обустройство предстоит. Скотину его, утварь, инструменты и все, что имело цену, записали в пользу пострадавших. Первым делом Хромовым, Соколовым и прочим, кто слег от поганой воды. Бабушкину вернули три рубля серебром из Федькиного добра.

Самому Кривому оставили старую лошаденку, телегу, кое-какую одежду, кинжал и ружьишко с припасом, чтобы от лихих людей защититься мог. А шашку он, как выписанный из реестра и переставший быть казаком уже права носить не имел.

Федьку посадили на телегу уже ближе к полудню. Он сидел боком, морщился от каждого движения и старался не смотреть людям в глаза.

И тут к телеге вышла жена с небольшим узелком в руках. Лицо, опухшее от слез, глаза краснющие.

— Федя, я с тобой. Жена ведь я тебе. Куда ж мне теперь-то?

Федька сперва будто не понял, а потом повернул к ней голову и его аж перекосило.

— Куда? — прохрипел он. — Со мной⁈ Совсем дура?

— Федя…

— Проваливай, дурья башка! — рявкнул он так, что лошадь дернулась. — На кой ты мне сдалась? Сопли твои в дороге слушать? Подыхать со мной собралась⁈

Она качнулась, но осталась стоять.

— Муж ведь ты мне…

— Был муж, да весь вышел! — зло выкрикнул Кривой. — Теперь я для тебя никто. Слышишь меня, дура⁈ Ступай к батюшке, к бабам ступай, куда хошь. Только за мной не ходи, не то прибью по пьянке, а потом и сам не вспомню.

Сказал он это со злостью, и мне захотелось добавить ему еще раз по его дурьей башке. Но странное дело: в этих словах было что-то человечное. Может, он и вправду понял, что с ним жена сгинет, и вот таким способом сейчас, как умел, спасал ей жизнь. А может, просто дрянь человек, и говорил, как думал. В душу этого ублюдка лезть я не собирался.

Женщина, как стояла, так и осела прямо на землю. Казачки рядом подхватили ее под руки и повели в сторону. Она лишь тихо всхлипывала, подрагивая всем телом.

Телега скрипнула и Кривой покатил прочь от Волынской. Несколько верст его сопровождали два казака, чтобы подальше отъехал, да не начудил, по приказу атамана.

Так Федора в нашей станице не стало навсегда.

Прошла неделя. Волынская вроде бы вернулась к обычной жизни. Колодец Карпа вычистили, но воду из него покуда не брали. Захворавшие от заразы постепенно приходили в себя под приглядом Семена Петровича.

Глядя на это, я наконец успокоился. Слава Богу, что никто не умер.

За эту неделю иногородние, появлявшиеся в станице, стали со мной уважительно здороваться. Свои-то и раньше относились хорошо, а теперь и от пришлых уважение почувствовал. Бабушкин отдельно поблагодарил. Для этого даже приезжал в станицу.

Подумал я, поговорил с атаманом и пристроил жену Кривого в помощь к Татьяне Дмитриевне Тетеревой. У нее работы всегда хватало. Может, труд хоть немного поможет казачке пережить такое потрясение.

И вот наконец выдалась минута спокойствия, которого в последнее время шибко не хватало. Я сидел распаренный возле бани и пил горячий терпкий чай.

Отчего-то подумалось, глядя теперь немного издалека на всю эту историю: самое страшное в ней даже не болезнь. И даже не несколько возможных смертей от нее, как бы дико это ни звучало. Самое страшное, как быстро люди готовы искать виноватых среди «чужих» и тут же вцепиться в глотки друг другу.

Бабье лето пришло поздно и неожиданно. Так же неожиданно к концу октября его сменили холода, а в ноябре уже ударили первые морозы.

Станица быстро преобразилась. Еще вчера грязь чавкала под ногами, а нынче за ночь землю прихватывало морозцем. Копыта лошадей и колеса телег со звоном ломали тонкую ледяную корку, будто стекло.

Во дворах копошились нахохленные куры, недовольные погодой не меньше людей. Собаки на ночь забивались в будки. А поутру в куренях и хатах топились печи, и над станицей висел сизый дымок, особенно когда не было ветра.

Зима подкрадывалась не спеша, и мы тоже зашевелились. Дровами занялись всерьез. Печей в нашем «прохоровском совхозе» теперь было не сосчитать, и каждую надо кормить. Вместе с отрядом поправляли поленицы, готовили все для колки дров, когда морозы возьмутся посильнее.

Конюшню на отрядном базу я обошел лично. Новая постройка показала себя отлично. Стены не повело, крыша не подтекала, в денниках сухо. Кабардинки наши стояли в тепле. Они и на вольном выпасе зиму пережить могут, порода такая, а тут у них почти санаторий, как в моей прошлой жизни.

Мирон, которого я случайно встретил, решил пройтись со мной. Оглядел свое творение и только хмыкнул.

— Я ж говорил, сладим. Не дворец, а гляди, Гриша, как гоже вышло!

— Любо, Мирон, благодарствую, — улыбнулся я.

Пришлые тоже успели до холодов завершить основные работы, так что мерзнуть не станут. Конечно, жить им эту зиму придется скученно, потому как хат на всех заложить не успели, да и не собирались все и сразу. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Жизнь вошла в обычную колею. Утром усиленные тренировки, днем хозяйство, потом занятия с моими парнями. Казалось, все наконец-то устаканилось. Пока первым тревожным звоночком не прозвучал дедов кашель.

Поначалу я не придал значения. Ну кашлянул старик пару раз за столом, прикрыл рот кулаком, на вопросы отмахнулся. В его возрасте такое не редкость. Потом кашель стал глубже, будто из самой груди вырывался. Вот этот звук мне уже не понравился.

— Дедушка, тебе лечь надобно, — сказал я на третий день, когда он после приступа аж побледнел.

— Сам поди полежи, Гриша, — огрызнулся дед Игнат. — Мне покуда еще не время.

— Время не время, а кашель у тебя плохой.

— Не суетись, Гришка. Простыл малость, вот и все. Чаю с медом попью, и как рукой сымет.

Спорить с ним было гиблое дело, он упертый, как старый пень. Пелагея Колотова тоже пробовала на него насесть. Сготовила какой-то отвар, поставила перед ним чашку, велела пить горячим перед сном. Дед понюхал, скривился, будто ему помои поднесли.

— Пелагея, ты меня лечить или калечить решила?

— Пей, Игнатий Ерофеевич, — хохотнула она. — Да на печь полезай, спину погрей.

Дед выпил, но в постель все равно не лег. Еще два дня держался на ногах, хорохорился. Выходил во двор, проверял хозяйство, ворчал пуще прежнего. А потом однажды утром не поднялся.