Казачонок 1862. Том 9 (СИ) - Б. Анджей - Страница 24

— Думаешь, он знает чего?

— Есть у меня мысля одна, проверить хочу. Слухи до него всяко донеслись. Да и он первым под удар попадет, если казаки на выселки громить пойдут. Бабушкин далеко не дурак, поговорить с ним надо.

До выселка на Сапсане добрался быстро. Солнце уже далеко перевалило за полдень. У пришлых все так же кипела стройка. Мужики, кажись, даже представления не имели, чем мог закончиться для них этот октябрьский денек.

Возле дома Бабушкина я спешился. Из трубы тянулся дымок, значит, хозяин должен быть дома.

Дверь приоткрылась. Я снова разглядел очки и длинный нос писаря.

— Доброго здравия, Андрей Михалыч. Разговор имеется.

— Доброго, доброго. Ты один? — тихо спросил он.

— Один.

В хате было натоплено. На одном конце стола стояла миска со щами, на другом лежала аккуратная стопка бумаг, рядом перо с чернильницей.

— Слыхали уже? — спросил я.

Он снял очки, протер стекла краем рукава и снова надел.

— Чего случилось, Григорий?

Я рассказал ему о дохлой кошке, колодце и о том, во что все это едва не вылилось. Бабушкин аж с лица сбледнул, сглотнул и сел на лавку. Видно было, картину произошедшего он себе нарисовал быстро.

— Господи помилуй… — наконец прошептал он и перекрестился подрагивающими пальцами. — Значит, это не конец.

— Почему так думаете?

— Потому что знаю людей, Григорий. Если толпа раз завелась, то остановить ее не просто. Завтра опять причину найдут, особенно если не выяснить, что там было на самом деле.

Тут я отметил про себя, что крыса канцелярская крысой, а мозги у него работают дай Бог каждому.

— Потому я и приехал. Думаю, кошку бросили не для того, чтобы казачьи семьи потравить. Кто-то измыслил казаков на вас, пришлых, поднять.

— На нас?

— А на кого же еще? Кошка в колодце, вода испорчена, люди хворают. Дальше кто-то орет, что пришлые виноваты. Потом драка, может, пожар, а виновных уже не найти. Все просто, вот только причина у этого должна быть.

Писарь круглыми глазами посмотрел на меня.

— Да кто ж такое сотворить-то мог?

— Вот это я и хочу выяснить. У вас с казаками в последнее время ссор не было?

Он отвел взгляд, и я сразу понял, что попал в точку.

— Были, значит. Андрей Михалыч, не темните, как есть рассказывайте.

— По-разному бывает, — уклончиво сказал Бабушкин и поморщился. — Был один случай на прошлой седмице.

— С кем повздорить успели?

— С Федором Кривым, — писарь потер ладонью переносицу.

— Рассказывайте все.

— Нанимался он ко мне батрачить, значится. Землю под сарай выбрать, плетень поправить, глины привезти. Работы много, а рук не хватает, сам знаешь. Пришел, значит, сказался человеком служивым, надежным. Только денег, мол, сейчас нет, семью кормить надо, да попросил вперед выдать.

— Дали?

— В том-то и дело, что дал, — Бабушкин скривился.

— Много?

— Три рубля серебром, это деньги немалые. И работы он за них должен был сделать много. Обещался все сладить в срок.

— Дальше что? Клещами из вас тянуть прикажете?

— А дальше он не пришел, — писарь махнул рукой. — День жду, второй, а на третий послал мальчишку спросить. Кривой передал, что нога болит. Потом сказался, что и у себя по хозяйству дел невпроворот.

— Деньги возвращать отказался?

— Еще и накричал на меня. Мол, не хватало, чтобы настоящий казак, герой войны, батрачил у крестьянского писаря, да еще иногороднего. Я тут никто, а он, Федор Кривой, кровь за всех нас оглоедов проливал.

Я потер пальцами висок. Все сходилось.

— Я ему сказал, что подам прошение в станичное правление, — продолжил Бабушкин. — Пусть взыщут по закону. Бумага у меня имеется, да и деньги при свидетеле давал. А он пообещал, что пришибет меня, если я к атаману сунусь.

— Когда это было?

— Четыре дня тому назад, а может, пять. Я после того к вам в станицу не ездил. Решил пока к Гавриле Трофимовичу не соваться, а подумать, как быть.

Я встал и прошелся по горнице.

Федька громче всех орал у колодца. Первым агитировал казаков идти громить выселки. Меня обвинял, а сам, выходит, личный интерес имел: Бабушкина заткнуть и долг в три рубля не возвращать.

Мерзко, но шибко похоже на правду.

Домой я вернулся уже в сумерках. Меня сразу посадили за стол. Я только начал работать ложкой, как в дверях появились Леня, Семен и Данила.

— Ну, братцы? — спросил я. — Удалось чего узнать?

— Нашел, Гриша, кошку нашел, — улыбнулся Леня. — Черная кошка недавно пропала у Дубенко. У тех, что по соседству с Федькой Кривым живут.

— У нашего Кривого под боком, выходит, — медленно протянул я и отложил ложку.

Щи были отменные, с кислой капусткой и мясцом, такие я обожал. А вот аппетит разом куда-то делся. Я прокручивал в голове все, что успело случиться.

— У них, — кивнул Ленька. — Дубенки сказали, кошка черная была, старая уже. Думали, сама куда забилась или гулять ушла.

— Добре, братцы. Спать ступайте, завтра уж станем разбираться с этим грязным делом. Поутру на тренировку меня снова, наверное, не ждите.

Утром, когда мы с дедом сели завтракать кашей, в сенях послышались шаги. Дашка заглянула в горницу.

— Гриш, к тебе Софья Петровна Кравцова пришла, говорит, дело срочное.

Я поднял голову и вспомнил ее. Софья Петровна, вдова того самого Кравцова, у которой мы когда-то колодец чистили. Там я и нашел странную свистульку с вороном, которую потом оставил Остапу перед расставанием. Хорошая женщина.

— Зови, конечно, Даш.

Софья Петровна, зайдя в горницу, сразу перекрестилась на образа. На плечах старенькая теплая шаль. В руках она теребила цветастый платочек. Лицо смущенное, взгляд встревоженный.

— Поздорову ночевали, Игнат Ерофеевич, Григорий, — тихо поздоровалась она.

— Слава Богу, Софья Петровна. Садитесь, чаю попьем?

— Не надо мне чаю, голубчик, и я ненадолго. Только…

Я не перебивал. Видно было, как ей трудно решиться. В печи потрескивали дрова. Дашка, видать, стряпать собралась.

— Что случилось, Софья Петровна?

— Слыхала я нынче, что у Карповых колодец испоганили. Кошку дохлую ты в нем нашел.

Она присела на край лавки, а я кивнул.

— Вся станица о том уже гутарит, — вздохнула она. — И что на пришлых хотели всю беду свалить, тоже слыхала. В последний миг Гаврила Трофимович казаков образумил.

Она помяла платок, потупилась в стол и продолжила:

— Не хотелось бы мне напраслину на человека возводить. Грех это большой. Да только смущает меня кое-что. Давно хожу маюсь, места себе не нахожу. Думаю, молчать нельзя, а сказать страшно.

— Не бойся, Софья. Лучше, как есть поведай, что тебя тревожит. — Подключился дед.

— А если я ошибаюсь?

— Все когда-нибудь ошибаются. Подумаем и решим, как тогда быть. Сгоряча рубить никто не станет. И виноватыми невиновных делать не будем. — Попытался ее успокоить дедушка.

Софья Петровна выдохнула и решилась.

— Дней пять или шесть назад это дело было. Уже вечерело, я как раз кур загоняла. Слышу, подле моей калитки кто-то вошкается. Вышла, а там Федька Кривой во двор прется. Кажись, выпивший был, сивухой от него точно несло.

Она снова начала теребить платочек.

— Он к моему колодцу направился. Я сперва подумала, что воды попросить хочет. Бывает ведь такое, если кто с дороги зайдет по пути, не откажет тогда никто. Только гляжу, ведра у него нет. Зато мешок холщовый в руке. Такой, знаешь, небольшой, но пузатый.

— Мешок? — переспросил я.

— Мешок, — кивнула она. — Я и спрашиваю: «Федор, ты чего это на ночь глядя? За водой пришел? А чего сам, а не жена? И где ведро-то?» А он будто осерчал, что я его увидела, глазами зыркнул недобро, сам качается, да мешок к боку прижимает.

— Что он вам ответил?

— Сказался, что жена захворала, потому сам пришел, — Кравцова поморщилась. — Я, грешным делом, подумала, что опять он ее побил, стервец. Было уже такое. Вся синяя ходила, а соседям сказывала, будто с крыльца упала. Да кто ж такому поверит?