Казачонок 1862. Том 9 (СИ) - Б. Анджей - Страница 16

— Это мы… это мы не встречаем так. То ж… того… промеж себя, — не слишком-то разборчиво промямлил оправдания рыжий.

— Да это уж я понял, — я дружелюбно улыбнулся ему в ответ, помаленьку снимая напряжение у всех присутствующих. — Подскажете, кто у вас тут за старшего?

Спрашивать, из-за чего они сцепились, я не стал. Еще вспомнят причину ссоры и опять заведутся, начнут мутузить друг дружку. А мне снова сидеть да ждать без толку, «любуясь» на это неумелое пьяное безобразие.

Они переглянулись, зачесали затылки, мучительно размышляя.

— Так это! Андрей Михалыч у нас за главного, — наконец выдал рыжий итог тяжелых размышлений.

— Какой такой Андрей Михалыч?

— Бабушкин его фамилия, — подсказал второй. — Писарь, который.

— Писарь? — удивился я. — У вас на выселках даже писарь свой имеется?

Оба мужика оживились, будто даже протрезвели на миг.

— А то! — рыжий горделиво упер руки в боки и выкатил грудь колесом. Правда молодецкой удали это ему не прибавило, учитывая грязный внешний вид и пьяное покачивание.

— Он раньше волостным писарем был, то бишь правой рукой волостного старшины! — сообщил рыжий.

— Власть тогда имел большую, почитай, над дюжиной сел да деревень, — добавил второй с уважением. — Люду к нему ходило немало. Кому бумагу справить, кому прошение написать, кому дело какое обтяпать, чтобы гладко вышло. Ну и вестимо подарки ото всех охотно принимал.

— Подарки-то, наверное, старшине носили, а не писарю? — уточнил я.

Мужики сперва уставились на меня, а потом заржали. Тот, что с разбитой губой, так затрясся, что аж капельки крови полетели в стороны. А рыжий от смеха закашлялся и схватился за ушибленный бок.

— Эх, казачонок, — сказал он, отсмеявшись. — Молод ты еще! В энтих бумажных делах совсем ничегошеньки не понимаешь.

«Уж вы, лапотники, в бумажных делах будто бы понимаете, — с сарказмом подумал я. — Скорей всего и неграмотные вовсе, а уж гонору-то на четверых хватит!»

— Старшина-то выборный! — охотно пояснил второй, важно подняв указательный палец. — Раз в три года на волостном сходе его выбирают. Из мужиков, кто зажиточней прочих да уважение имеет. Последним был у нас Антип Степаныч, справный хозяин, да и промеж людей честный. Только грамоты не разумел вовсе. Так вот энтот писарь Бабушкин и был при нём. И обтяпывал с бумагами все, как сам хотел. И про выгоду свою не забывал.

— Весело вы жили, как я погляжу.

— А то! — согласился рыжий, не уловив насмешки. — Еще как весело! Только потом ревизор нагрянул. Такой, говорят, въедливый попался, спасу нет. Андрей Михалыч хотел все на Антипа Степаныча свалить, мол, старшина велел, старшина подписал. Да мы с мужиками всем миром за него встали. Сказали, не мог он такого учинить, потому как читать да писать не умел. А мзду брал тот, кто дела с бумагами ворочал.

— По справедливости вышло, — добавил второй. — И пусть Бога благодарит писарь, что не в Сибирь в колодках пошагал, а сюда к нам старшим поставлен.

— То есть ваш нынешний старший, если по-простому, ссыльный взяточник? — удивился я.

Мужики снова переглянулись.

— Ну да, — сказал рыжий после недолгой паузы. — А чего такого-то?

— Ну как сказать… Впрочем, ладно… — махнул я рукой. Не объяснять же этим недоумкам, почему для меня такая ситуация не выглядит нормальной. Они привыкли к другим порядкам и правилам.

— Добре, благодарю за рассказ, мужики. Показывайте, где живет ваш писарь.

Рыжий повернулся и махнул рукой в сторону дома, стоявшего чуть в стороне от дороги.

Я поглядел туда. Дом был свежий, с еще не до конца просохшими стенами, но крыша уже была покрыта. Рядом торчали колья под будущий плетень.

— Вон его хата, — сказал второй. — Ему первому поставили.

— С чего такая честь, он же по вашим словам уже чуть ли не каторжанин, хоть и грамотнее прочих.

— Так старший же, — снова удивился моей непонятливости рыжий. — Куда ж ему без хаты? Да и Андрей Михалыч деньгами платил, вот наши строить и подрядились. И даже казаки с Волынской тоже помогали.

— Волынские? — я приподнял бровь.

— А чего им не помочь, коли серебром платют? — сказал второй. — У Андрея Михалыча деньга водится. Небось, с прежних времен припрятал еще. Ревизор-то, видать, не все выгреб.

— Спасибо, просветили, — поблагодарил я их еще раз и тронул Сапсана.

Заехал в еще не огороженный двор указанного дома, заваленный обрезками жердей и пучками соломы. Спешился, привязал Сапсана к вбитому у крыльца колу и постучал в дверь. Через минуту-другую за ней кто-то недовольно зашаркал.

— Кого там еще принесло?

— Григорий Прохоров, из Волынской, — ответил я. — К Андрею Михайловичу Бабушкину.

Дверь приоткрылась. Хозяин непонимающе вытаращился на меня.

Андрей Михалыч оказался высоким, худым и каким-то нескладным. Лет ему было под сорок, может, меньше, но сутулость добавляла возраста. Волосы зализаны на аккуратный пробор, нос длинный и острый, губы тонкие.

Я едва не хохотнул. Вылитый старик Шапокляк, только сумочки с крысой не хватало. Идеальный писарь с сатирической картинки и шаржей. На своем месте человек, как говорится.

— Чего тебе? — спросил он, разглядывая меня поверх очков. — Хлеба прикупить? Лошадь напоить? Так это не ко мне.

— Ни то ни другое, Андрей Михалыч. Хотел познакомиться, мы ведь соседи, можно сказать. Я ж из Волынской.

— Соседи? — он скривился.

Видать, не особо ему хотелось что-то обсуждать с недорослем.

— Ежели ты по пустякам пришел поговорить, то у меня времени на то не имеется. Может, когда в другой раз, — сказал он и уже собрался закрыть дверь.

— Чего ж сразу по пустякам? Нужно понять, кто у нас тут по соседству поселился, что делать планирует, по каким вопросам, если станется, обратиться можно. Ну или чем помочь.

Писарь удивленно поднял бровь. Глаза его за стеклами очков стали внимательнее.

— И откуда ж ты такой умный да молодой взялся? Где говорить так научился?

— Жизнь научила, Андрей Михалыч. Да и люди умные попадались.

— Хорошо, давай познакомимся, раз уж так. Проходи.

Внутри хата оказалась куда опрятнее, чем я ожидал. В углу нарядные образа, под ними лавка, стол застелен чистой скатертью. На полке стояли книги и связки бумаг, чернильница, перья, ножичек для очинки. Все ровно, как в канцелярии, только без казенного запаха. Из печи тянуло щами. На лавке возле окна сохли две выстиранные рубахи.

— Один живете? — спросил я, не заметив в доме женских или детских вещей.

— Один, — коротко ответил он. — Прибирает тут одна девица из наших, кашеварит. За плату, конечно.

— Это хорошо, что есть кому помочь.

Он кивнул, а потом, задумавшись, сказал:

— Жена у меня была и детишек двое. Три года как померли, мор тогда сильный прошел, многих покосило.

— Царство им небесное, — только и сказал я.

Андрей Михалыч перекрестился.

— Садись, коли пришел, да говори толком, что тебя интересует.

Я сел напротив.

— Расскажите про переселение. С чего бы оно вдруг? Люди-то откуда?

Писарь поправил очки.

— Так кто откуда. Воронежские, курские, орловские. После того как мужику волю дали, вопросов по земле стало много, а ее, как всегда, не хватает. Без земли-то что за свобода? Да и с худого надела как семью кормить, когда семеро по лавкам? Вот и предложили мужикам переселяться. Знаю, что не только на Кавказ, но и в другие места, где народу меньше живет. Государь такое переселение поддерживает, на время от подати освобождает. Вот те, кто лучшей доли для себя да семей своих хочет, и решаются попробовать.

— И много таких переселенцев в наши края планируют определить?

— Ну Кавказ-то большой, про все не скажу, а сюда… Если начальство не передумает, то на будущий год не меньше сотни семей придет, — сказал он, чуть оживившись. — Может и больше даже, я такое слыхал. Но это уже к сезону пашенному, а не перед зимой, вестимо. А мы только первые ласточки, как говорится.