Казачонок 1862. Том 9 (СИ) - Б. Анджей - Страница 15

— Рассказывайте подробнее, — попросил я, отставляя кружку.

— Да что рассказывать, — вздохнула Настя. — Взрослых казаков рядом, как назло, не было. Кто в поле на уборке урожая, кто по службе занят и крикнуть некого. Мы с мамой во дворе яблоки перебирали, Машка вокруг нас крутилась, Ванька с Кузькой возился.

— Я не возился, — тут же возмутился Ванька. — Я его учил.

— Так вот, собака приблудная выскочила, — продолжила Настя. — Худющая, шерсть клочьями, морда в слюне. Обычный пес, коли его криком да палкой встретить, прочь кинется. А эта прямо во двор прошмыгнула, не боялась ни окриков, ни шума.

— На скотину полезла? — спросил я.

— Сначала на кур, потом к козе Дуне нашей, — ответила Настя. — Та от нее шарахнулась, веревку едва не порвала. А собака к ней, зубами клацает, морда перекошенная, рычит, слюна течет. Жуть берет. Я Машку подхватила да в сени, мамка ухват схватила и кричит. А Ванька…

Она глянула на брата.

— А Ванька наш первый сообразил.

— Чего там соображать было, — буркнул он. — Если тварь бешеная, близко подпускать никак нельзя.

Малой покраснел до ушей, но похвалой явно был доволен.

— А сам-то ты к ней близко полез, — тихо сказала Татьяна Дмитриевна.

— Так я же с вилами, — ответил он.

Я представил картину и стал слушать внимательнее.

— Псина потом с Дуньки на Кузьку рванула, — уже сам рассказывал Ванюша. — Он же малой еще, дурной, не понимает, только фыркает. Я, значит, с вилами на нее. Псина развернулась, оскалилась зло ка-а-ак…

Ваня сглотнул.

— Прыгнула…. А я вилы вперед выставил, как Семен Феофанович показывал, когда про пику нам рассказывал. Собака сама на зубья и налетела. Тяжелая такая, руки едва не вывернуло. Но я кое-как сдюжил. Она сначала еще рычала, потом трепыхнулась несколько раз, да и затихла.

— Страшно было? — спросил Туров. — Отчего ты-то не убежал?

— Страшно, конечно, Семен Феофанович. Да некуда было бежать, — сказал Ванька. — За мной же Кузька стоял, а он глупый еще. Неужто я друга в такой беде брошу?

— Любо, — улыбнулся Туров. — Это по-нашему. Сам погибай, а друга выручай. Настоящий казак растет у тебя, Татьяна Дмитриевна.

Тетерева поймала взгляд Феофановича, и щеки ее слегка налились румянцем. А я только теперь приметил этих двоих. Вернее то, как они переглядываются за столом.

Туров, конечно, лет на пятнадцать-двадцать постарше будет, но еще крепок. В переходе через перевал я в этом убедился. А может, и шашка родовая силы дает. О том у нас с ним как-то разговор был.

— Никого не покусала, и слава Богу, — сказал я. — А ты, Ваня, и правда настоящий герой.

Ванюша опять покраснел, но похвалой был очень доволен.

— Еще, пока вас черти, где-то носили, новости в станице появились, Гриша, — крякнул дедушка.

Я вопросительно поднял бровь.

— На выселках спор у нас по земле вышел, — вступил Михалыч. — Не то, чтобы спор, конечно. Бумага пришла из Ставрополя, а по ней землю ту отвели двадцати приезжим семьям. Не казакам, иногородним из центральных губерний.

— Где именно отвели? — спросил я.

— За твоими выселками, Семен Феофанович, — повернулся дед к Турову, — ближе к балке. Не у самого твоего хозяйства, но близко. Земля пустая, да по бумагам, оказывается, она к станичной вовсе не относится. А мы ее уж сколько лет своей считали: и скот пасли, и сено при нужде косили.

— Чиновник с бумагами приезжал, все как положено, еще до прибытия иногородних, — продолжил Михалыч. — Почитай сразу как вы уехали. Гаврила Трофимович с ним спорил, да куда там. А потом уж и они прибыли одним большим обозом.

— И эти иногородние уже здесь неподалеку живут?

— Двадцать семей уже живут. Но самое худое, что это только первые. Атаман сказал, в следующем году еще пришлют. Эти-то бывшие крепостные, покуда ведут себя смирно, не буянят. Мужики кланяются, бабы крестятся. Но все равно нашим станичникам оно не по нраву, — сказал дед, отпив из кружки узвару.

— Сидеть будут под нашей охраной, а служить не станут, — добавил он. — Не казаки чай. Им только землю пахать да положенные подати платить велено. Гражданского ведомства касательство имеют. Что ж с них взять.

Для меня иногородние были обычными людьми. Переселенцы, которые сюда подались, видать, не от хорошей жизни. Вон и Аленка с Машкой из-под Воронежа примерно так сюда попали больше года назад.

Но для родовых казаков все выглядело иначе. Землю эту они исконно своей почитали, и теперь у многих в голове не укладывалось, что она может оказаться чужой по бумаге.

— Веры-то хоть православной? — уточнил я.

— Православные, — ответила Татьяна Дмитриевна. — В церковь уже ходили, я видала. Да и отец Василий, кажись, такому пополнению паствы даже доволен.

— Доволен, доволен, — подтвердил дед. — Я давеча гуторил с ним. Говорит, крестьяне дремучи в своих заблуждениях и ересях, однако Бога боятся еще пуще казаков.

Следующие два дня прошли в хозяйственных делах. Снаряжение перебирали, оружие чистили, лошадей перековали. Да и по дому накопилось немало. Оба дня перед сном я едва сапоги стаскивал.

Разговор про иногородних засел у меня в голове и никак не отпускал. Вот и решил прокатиться один, глянуть, может, познакомиться. Заодно на обратном пути к Турову заскочу. Да и в дороге хотелось немного одному побыть, признаться. После возвращения покоя почти не было. Сплошное вавилонское столпотворение.

Поехал в этот раз на Сапсане, который был этому безмерно рад. Хотя при нашей первой встрече после расставания фыркал на меня так, будто выговаривал свое «фи» за то, что не брал его в поход.

От выселков Турова я повернул дальше, к балке, и уже скоро издали увидел дымки от печных труб. Не меньше десятка.

Хаты, конечно, у них отличаются от станичных. У нас ведь двор ко двору, плетни высокие опят же, добротные ворота и много чего еще. А тут сразу видно, что приехали они из дальних краев.

Да и достроиться толком не успели. Хаты свежие, еще не просохшие, а время для стройки выбрали худое. Им бы хоть на месяц, а то и два пораньше успеть. Сейчас ведь уже октябрьские дожди да холод. Саману-то надо успеть высохнуть до зимы. Вот они и стараются изо всех сил: в двух местах спешно крыши застилают соломой.

Я проехал мимо недостроенного дома, как вдруг услышал доносившуюся из-за поворота бранную ругань. И крики такие, словно кто-то кого-то тут убивать собрался.

В следующий момент я увидел, как два мужика-лапотника машут кулаками прямо посреди дороги. Оба были навеселе, причем поддали, судя по всему, знатно. Один, широкомордый, с рыжей бородой, сильно щурился. Под глазом у него распухал фингал. У второго была рассечена губа, кровь уже измазала бороду и ворот рубахи.

Но расходиться эти орлы явно не собирались. Рыжий широко замахнулся, второй увернулся, споткнулся о собственную ногу, едва не сев при этом в грязь, но все-таки ткнул противника куда-то в плечо.

Мой мерин Сапсан недовольно фыркнул. Я придержал его на расстоянии, лезть в пьяную драку не стал, конечно же. Откуда ж мне ведомо, кто тут прав, кто виноват, хотя по пьяни это не особо-то и важно.

Мужики тем временем снова сцепились, потолкались и наконец разошлись в стороны, тяжело дыша. Стояли, согнувшись, уперли руки в колени, и хватали воздух ртами, как рыбы на берегу. Перегар от них шибал даже на изрядном расстоянии.

— Здорово дневали, богатыри, — сказал я. — Гляжу, у вас тут веселье в самом разгаре.

Оба медленно повернули ко мне головы. Рыжий моргнул, пытаясь сфокусироваться здоровым глазом. Второй сплюнул кровь рассеченным ртом и сощурился с подозрением.

— Ты чьих будешь? — спросил он хрипло.

— Григорий Прохоров, местный, из Волынской, — я даже удосужился приветливо кивнуть, хоть вежливость изображать тут было особо не перед кем. — Ехал вот к вам на выселки познакомиться. А тут, гляжу, кулачный бой в самом разгаре. Вона как гостей встречаете…