Любовь до гроба - Воскресенский Константин - Страница 1

Серия книг «Тихие дела». Том 2.

© Константин Воскресенский, 2026

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

Четверг, 13.07.2023

Фикус стоял на подоконнике – большой, запылённый, с одним жёлтым листом у самого низа, и этот лист почему-то держался, не падал. За фикусом начинался двор: фонарь, качели, чёрные кусты. В комнате пахло остывшей едой, табаком и застоявшимся воздухом, каким пахнет в квартирах, где давно не открывали окон не из-за холода, а просто потому, что никто не подумал.

Нечаев стоял у окна и не двигался. Он стоял близко к стеклу, и от стекла шло тепло – снаружи, с улицы: июльская ночь держала дневной жар и не торопилась расставаться. В комнате воздух не двигался.

За спиной работала группа – уже не в полный голос, уже на сворачивании. Криминалист защёлкнул чехол камеры, что-то сказал про карту памяти. Дежурный следователь МВД дописывал протокол на планшете, стоя, опираясь бедром о край стола – молодой, с коротким затылком, с той подчёркнутой сосредоточенностью, которая появляется у людей, когда они знают, что на них смотрит чужой. В прихожей потрескивала рация. Кто-то из понятых тихо спросил, можно ли уже идти, ему так же тихо ответили: сейчас, ещё минуту.

Дежурный следователь поднял глаза, встретился взглядом с Нечаевым и тут же опустил их обратно в планшет. Не враждебно – скорее с тем лёгким, рабочим раздражением, которое возникает у человека на своей территории, когда в эту территорию без объяснения впускают другого.

Володя подошёл сбоку, коснулся локтем его локтя. Ростом он был Нечаеву по плечо, в форме ППС, немного помятой к концу смены, и пахло от него уличной сыростью и табаком – не тем застоявшимся, который в комнате, а свежим, со двора.

– Это Нечаев, – сказал Володя негромко, ни к кому в отдельности. – Я попросил.

Дежурный следователь не поднял глаз. Кивнул в планшет. Этого было достаточно.

Нечаев не двинулся. Он стоял в гражданке, с мятым карманом справа, – и ждал, пока чужая работа доделается без него. Его сюда не звали официально. Значит, не его сцена. Значит, нужно не мешать.

Он посмотрел на жёлтый лист у самого низа фикуса. Лист всё так же не падал.

Он обернулся, когда дежурный следователь отошёл в сторону – к понятым, подписывать. Теперь у комнаты появилось место.

Лариса лежала на диване – не на полу, как бывает чаще, а на диване, и это была первая неправильность. Людей, которые падают, находят на полу. Людей, которых кто-то успел поднять, – на диване. Поднять – это уже решение, это уже пара секунд, в которые человек думает не о своём страхе, а о чужом теле. Нечаев посмотрел на диван и отметил эти две секунды.

Она лежала на боку, подтянув одно колено, ладонь под щекой – поза, в которой спят дети, когда устали. Халат на ней был домашний, синий, с потёртым воротником, и халат был застёгнут. Лицо – чистое. Ни ссадины, ни кровоподтёка, ни следа. Волосы убраны за ухо – кто-то убрал, или сама успела. Если смотреть только на лицо, можно было подумать, что женщина задремала.

Нечаев не смотрел только на лицо.

Рукав халата на левой руке был чуть завёрнут – не закатан, а просто сбился, и видна была внутренняя сторона предплечья. Там, по белому, тёмным. Не рана – просто потемнение, как если кто-то крепко взял за руку и подержал. Кисть лежала поверх подушки, пальцы полусогнуты, ногти короткие, с остатками вчерашнего лака. На безымянном – кольцо, узкое, обручальное, потёртое в одном месте до цвета меди.

Он стоял и смотрел. Не на кисть отдельно и не на лицо отдельно – на всё сразу, как смотрят на фотографию, которую видели раньше и не могут вспомнить где.

Под диваном, у самой ножки, лежала тряпочка – половая, серая, комком. Кто-то ею вытирал, и вытер, и бросил, и забыл. На подоконнике, рядом с фикусом, стояла пепельница с двумя окурками – оба до фильтра, оба ровно до одного и того же места. На стене над диваном – часы с маятником, дешёвые, пластмассовые под дерево; маятник шёл, и в тишине комнаты, где уже почти не разговаривали, было слышно, как он щёлкает. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Нечаев посмотрел на часы. Двадцать три сорок две. С кухни гудел холодильник – ровно, без пауз.

– Серёж, – тихо сказал Володя у него за плечом. – Пойдём, я тебе кое-что покажу.

Нечаев кивнул. Но ещё секунду смотрел – не на Ларису, а на жёлтый лист фикуса. Лист был ровно над её головой. Если смотреть снизу, казалось, что он сейчас упадёт ей на волосы.

Он не упал.

Они вышли в коридор. Володя двигался впереди, чуть боком, как двигаются в тесных квартирах люди, которые выросли в таких же. Коридор был узкий, на стене висел календарь за прошлый год – перекидной, с котёнком, остановленный на мае. Рядом – ключи на гвоздике, два комплекта.

Дверь на кухню была открыта.

Володя чуть замедлил шаг – ровно настолько, чтобы Нечаев успел посмотреть, – и пошёл дальше, в прихожую, к рации. Это была не хитрость. Это была аккуратность: он показал и отошёл.

Нечаев остановился в проёме. В кухне было немного прохладнее – от форточки шёл тонкий ток ночного воздуха, едва заметный с порога.

Кухня была маленькая, пять метров, с холодильником у двери и столом у окна. За столом, спиной к окну, сидел Виктор. Молодой опер стоял у форточки, курил в щель, не глядя в комнату. На подоконнике рядом с ним – чайник, остывший, с пятном от заварки на боку. На полу у ножки стола – хозяйственная сумка в клетку, раскрытая, и из неё торчал край батона.

Напротив Виктора сидел человек, которого здесь не должно было быть.

Он был в тёмном костюме – не траурном, а рабочем, том костюме, в котором ходят агенты, приезжающие на вызов в любое время суток. Лет сорока, аккуратный, с короткой стрижкой, с папкой на коленях – тёмно-синей, с маленьким серебристым крестом в углу обложки. Папка была раскрыта, в папке – бумаги, и он клал их на стол перед Виктором одну за другой, объясняя тихим, ровным голосом, каким объясняют условия кредита в банке.

– Это договор. Это приложение номер один – перечень услуг. Это приложение номер два – смета. Вот здесь, Виктор Николаевич, пожалуйста. И здесь. И вот здесь внизу.

Виктор сидел, положив обе руки на колени ладонями вниз. Плечи опущены так, будто на них лежала не рубашка, а мешок с цементом. Он не смотрел ни на агента, ни на бумаги. Он смотрел в стол – в точку на клеёнке, где клеёнка была прожжена старой сигаретой до тёмного пятна.

Агент придвинул к нему ручку.

Виктор поднял руку – медленно, как человек, у которого рука весит больше, чем обычно, – взял ручку, наклонился и расписался. Один раз. Второй. Третий. Подпись у него была короткая, в два росчерка, и он ставил её, не глядя, в том месте, куда показывал палец агента.

– Задаток – сто тысяч, – сказал агент так же тихо и ровно. – Можно картой, можно наличными. Как удобнее.

– Наличными, – сказал Виктор.

Это были первые его слова, которые Нечаев услышал. Голос оказался низкий, ровный, без модуляций, и в этом голосе не было ничего – ни горя, ни страха, ни вины. Как будто отвечали в магазине на вопрос «пакет нужен?».

Виктор встал – тяжело, опираясь кулаком о стол, – вышел в коридор мимо Нечаева, не подняв глаз, и прошёл в комнату. Не в ту, где лежала Лариса, – в другую, маленькую, которую Нечаев ещё не видел. Через полминуты вернулся с пачкой денег. Пачка была перетянута аптечной резинкой. Сел. Отсчитал. Положил на стол. Агент пересчитал – быстро, привычно, не стыдясь считать при нём, – убрал во внутренний карман, достал квитанцию, расписался сам, оторвал корешок, подал.