Кладбище в аренду - Карр Джон Диксон - Страница 2

– Моя секретарша на месте? – осведомился он.

– Да, мистер Мэннинг.

– Отлично. Благодарю вас.

Слева от него тянулся узкий коридор с ковровой дорожкой, по обе стороны которого располагались двери в небольшие офисы – стеклянные боксы с матовыми перегородками. Все здесь выглядело ультрасовременно и до отстраненности холодно. Мэннинг казался здесь чужим.

Дверь в его кабинет находилась в самом конце коридора. Подходя к ней, он бросил взгляд на пол – и презрительно поджал губы. Мраморный бюст Роберта Браунинга – единственное украшение его кабинета – служил дверным упором, удерживая створку приоткрытой.

Мэннинг, человек, чья ярость проявлялась исключительно в безупречно вежливой сдержанности, легко перешагнул через бюст и с той же подчеркнутой холодностью прикрыл за собой дверь.

– Здравствуй, папа! – раздался голос его младшей дочери – звонкий, но слегка дрожащий.

– Добрый день, сэр, – произнес мистер Хантингтон Дэвис-младший.

Напряженность, царившая в комнате, возникла не с приходом Мэннинга – она была здесь и до него. Но теперь с каждой секундой становилась все ощутимее.

Просторный квадратный кабинет располагался в углу здания, и, хотя в каждой его стене было по окну, из-за опущенных жалюзи в комнате царил полумрак. Мрачная серая мебель, включая массивный диван, выглядела так же аскетично, как блеклый ковер на полу и фотографии в металлических рамках, посвященные школе. Пока Мэннинг неторопливо вешал шляпу и усаживался за свой огромный письменный стол у окна, в кабинете стояла напряженная тишина.

– Папа! – наконец выпалила Джин Мэннинг, не в силах больше сдерживаться.

– Да, дорогая?

– Я хочу спросить тебя. И ты должен мне ответить. Пожалуйста!

– Разумеется, дорогая, – кивнул ее отец, ни разу не удостоив взглядом молодого Дэвиса.

Джин было всего двадцать один, и она была явно расстроена. Она сидела на диване в белом шелковом платье, поджав под себя одну ногу. Хотя Джин была очень хорошенькой – с золотистыми волосами до плеч, уложенными в прическу «паж», – в ней не было той однотипной, безликой красоты, из-за которой многие девушки в наши дни кажутся словно сошедшими со страниц одного и того же глянцевого журнала – прямиком на Пятую авеню.

Джин почти не нуждалась в косметике – возможно, благодаря легкому, но все же заметному загару. Ее голубые глаза смотрели прямо и открыто, хотя в этом взгляде и ощущалась какая-то детская наивность. Заданный ею вопрос человеку постарше наверняка показался бы неуместным.

– Это правда – то, что говорят? – звенящим голосом спросила она. – Что ты… завел шашни с этой ужасной женщиной?

На мгновение Фредерик Мэннинг растерялся.

Посторонний наблюдатель отметил бы: этот вопрос – именно этот – по-настоящему поразил его. Непонятное выражение мелькнуло в его глазах, челюсть напряглась, ноздри раздулись.

– Не считая, – холодно начал он, – выражения «завел шашни», которое я не одобряю, и эпитета «ужасная», который не соответствует действительности…

– О прекрати! – взмолилась Джин и стукнула кулачком по подлокотнику дивана.

– Прекратить что?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я! – Она передернулась, словно по ее голой руке пробежал паук. – Ты… ты ведь ее содержишь?

– Разумеется. Я считаю это уместным в данном случае. Надеюсь, ты не шокирована?

– Нет! Конечно нет! – горячо ответила Джин. Само предположение, что ее можно чем-то шокировать, показалось ей оскорбительным – хотя на самом деле это было не так уж сложно. – Просто… прости, папа, но это выглядит… неприлично. Для человека твоего возраста…

– Ты и правда считаешь меня настолько пожилым, дорогая? – мягко улыбнулся Мэннинг.

– Дело не только в этом! Есть еще… ну… мама!

Мэннинг пробарабанил пальцами по столу.

– Твоя мать, – холодно произнес он, – умерла восемнадцать лет назад. Ты вообще помнишь ее?

– Нет… не помню. Но…

Романтичная Джин, с трудом сдерживая слезы, не замечала, что лицо ее отца стало таким же бледным, как и ее собственное.

– Но ты, – упрямо продолжала Джин, – ты всегда говорил, что боготворил ее. Что души в ней не чаял. – Ее взгляд скользнул по мраморному бюсту у двери. – Что относился к ней, как Роберт Браунинг к Элизабет Баррет, – даже после ее смерти.

Мэннинг прикрыл глаза.

– Джин, – процедил он, – будь добра, не говори «вроде», когда имеешь в виду «как». Это отвратительно.

– Папа! – в отчаянии вскрикнула Джин. – Какая разница, как я это скажу?

Лицо Мэннинга вспыхнуло.

– Ты говоришь, дорогая, на языке Эмерсона и Линкольна, Эдгара По и Натаниэля Готорна. Не унижай его.

– Ох, папа… ты отстал от жизни лет на сто!

– Зато, похоже, чересчур современен, когда речь заходит о мисс Стэнли, не так ли?

– Эта женщина… – вскинулась Джин, но запнулась, безуспешно пытаясь изобразить цинизм и усталость от жизни так, как это умела ее двадцатичетырехлетняя сестра Кристал. – Ох… думаю, и в старину хватало шлюх. – Голос ее дрогнул. – Но ты! Повторяю, папа: ты отстал от жизни на сто лет! Наверное, поэтому твоя школа…

Она резко умолкла, на этот раз уже по другой причине.

– Что там насчет школы? – насторожился Мэннинг. На его висках вздулись синие жилки.

Он уловил, как взгляд дочери скользнул по пухлому черному портфелю, лежавшему на столе, и неспешно убрал его в правый ящик.

– Что с моей школой? – повторил он более жестким тоном.

Джин обернулась в поисках поддержки.

– Дэйв… – жалобно позвала она.

Мистер Хантингтон Дэвис-младший, все это время сидевший в кресле в дальнем углу, прочистил горло и встал.

Из-за опущенных жалюзи кабинет утопал в полумраке, и лица на расстоянии уже теряли четкость, но даже в этом освещении нельзя было не заметить уверенности, с которой держался молодой человек – новоиспеченный партнер старинной брокерской фирмы «Дэвис, Уилмот и Дэвис», принадлежавшей его отцу. В свои тридцать он хорошо знал себе цену. Он подошел к столу Мэннинга, и его безупречно уложенные черные волосы заискрились в узком солнечном луче.

– Могу я сказать пару слов, сэр? – благодушно осведомился он.

– Вне всякого сомнения, – кивнул Мэннинг и посмотрел на него с тем же безразличием, с каким мог бы окинуть взглядом пустой холст.

Улыбка мелькнула на лице Дэвиса. Он был высок и хорошо сложен – к радости своего портного – и питал неподдельную страсть к физическим упражнениям, что Мэннинг, мягко говоря, не одобрял. От солнца кожа молодого человека приобрела бронзовый оттенок, как у индейца, и серые глаза на загорелом лице казались почти бесцветными.

Он непринужденно оперся кулаком о край стола.

– Интересно, мистер Мэннинг, – протянул Дэвис, – о чем вы сейчас думаете?

– Пытаюсь понять, – задумчиво ответил Мэннинг, соединяя кончики пальцев, – почему мы с вами испытываем столь откровенную неприязнь друг к другу.

– Папа! – всплеснула руками Джин.

Дэвис улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

– Это несправедливо, мистер Мэннинг, – произнес он серьезно. – И точно не про меня. Вы тоже не можете относиться ко мне плохо.

– Почему вы так в этом уверены?

Не отрывая взгляда от вальяжной фигуры за столом, Дэвис протянул руку к Джин. Та поднялась с дивана и торопливо сжала его ладонь.

– Вот видите, – улыбнулся он, с иронией наморщив лоб. – Вы ведь не возражаете против нашей свадьбы, верно? Вы дали свое согласие, не сказав ни слова поперек.

– Я редко спорю, – заметил Мэннинг. – Это избавляет от лишней суеты. Сестра Джин уже трижды побывала замужем.

– Послушайте, сэр! – воскликнул Дэвис. В его голосе, обычно самоуверенном, прозвучали умоляющие нотки. – Мы с Джин женимся в августе. Это уже становится семейным делом. Я хочу вам помочь! Вы что, мне совсем не доверяете?

– Ни на йоту.

– Но почему? Почему вы меня так не любите?

– Не знаю, мистер Дэвис. Назовите это… инстинктом.

Дэвис коротким жестом отправил Джин обратно на диван. Затем выпрямился и с показной неторопливостью одернул безупречно сшитый синий пиджак, расправляя плечи. Его ослепительная улыбка была столь же нарочитой, как и образ, который он стремился воплотить: образ молодой, преуспевающей Америки.