Код личности 5 (СИ) - Кароль Елена - Страница 34

Анонимный звонок. Электронный голос. Предоплата в триста тысяч. Обещание поспособствовать досрочному освобождению сына за небольшую услугу. Подробная информация о «клиенте», которому и так оставалось немного.

И казалось бы… Какой в этом смысл? Коле действительно оставалось не больше полугода и я знала это сама.

Но нет. Прежде всего, я так понимаю, мне давали понять, что я всё ещё на прицеле, и следующим может быть любой.

Тётя Роза. Бельков. Зубарев. Кто угодно. Их возможности велики. Их сеть обширна. Их мораль ничтожна…

— Уничтожить бы тебя… — пробормотала я задумчиво, глядя в полные ужаса глаза Ольги.

А потом не стала себе отказывать и действительно уничтожила это существо. В самом деле, убила раз, убьет и другой. Отдавать следствию бессмысленно и приговор может быть не пожизненный. Меня такое не устраивает.

Спалив тело в первородном пламени и не забыв подчистить за собой все следы, в том числе цифровые, я вышла из пустого кабинета и вернулась к бассейну, где кто-то из сотрудников санатория уже попытался разбудить Колю и понял, что будить уже некого.

Вечер прошел скомкано.

Запрещая себе испытывать сильные эмоции, я с каменным лицом выслушивала бестолковые соболезнования от работников санатория. Примчался даже директор здравницы, клятвенно заверив, что будет проведено тщательное расследование и если окажется, что это вина работников и в смерти виноваты не те процедуры, то все виновные понесут строгое наказание, а моей семье будет выплачена крупная компенсация.

Вот только я прекрасно знала, что виновных не найдут. То лекарство растворяется в крови буквально в течение получаса и уже сейчас не найти ни единого следа. Просто не выдержало сердце. У сердечника.

Бывает.

В свои апартаменты я вернулась глубоко за полночь. Ни Бельков, ни тётя Роза с Зубаревым даже не подозревали, что произошло, уйдя с вечеринки раньше, чем обнаружили тело Николая. Я не стала их тревожить. Меньше всего мне нужны их инфаркты.

Я легла в свою кровать прямо в одежде… И долго лежала, глядя в потолок пустым взглядом. Я не любила его, как мужчину. Но он был мне родным.

По щекам текли слёзы, но из горла не вырвалось ни звука. Впервые в жизни я была абсолютно беспомощна…

И ничего не могла с этим поделать!

Ничего!

Наверное, надо было написать об этом Саше, причем ещё неделю назад, когда только похитили Ванечку, но я не видела в этом смысла. У него сейчас, как бы странно это ни звучало, своя война. Своё становление. Свои проблемы…

Да и что он может из того, что не могу я?

Вряд ли намного больше…

Ровно в восемь я поднялась с кровати и первым делом тщательно умылась, после чего выбрала из своих платьев самое нейтральное, темно-синее, сдержанное, с рукавами до локтя и минимальным вырезом. Строго уложила волосы. Придирчиво изучила бледное отражение.

На миг прикрыла глаза, шумно выдыхая, и только после этого отправилась в сторону общей трапезной, куда нам подавали завтрак на всю семью ближе к девяти.

Семья была уже за столом. Так изначально повелось, что Коля частенько пропускал завтраки, вставая ближе к десяти, и я активно этому потворствовала, так что никто не удивился, когда и сегодня мы трапезничали без него. Тётя Роза лишь напряженно изучила мой непривычно бледный вид, но вопросов за столом задавать не стала, и лишь когда Юля увела Ванечку в сторону его комнат, чтобы начать собирать чемоданы, ведь мы съезжали в районе полудня, а уже в три был поезд в Москву, я обманчиво спокойно произнесла:

— Николай умер. Вчера вечером. Инфаркт.

— Ох, батюшки… — всхлипнула тётя Роза, прижимая пальцы к губам и её глаза заблестели от резко подступивших слёз. — Ева…

— Соболезную, — тихо произнёс Зубарев, пытливо изучая моё лицо. — Он прожил хорошую жизнь достойного человека.

Бельков судорожно кивнул, добела сжимая губы и глядя на меня покрасневшими глазами.

— Тело… — мой голос всё-таки сорвался против воли, — привезут позже. Спецрейсом. Простите, я…

Не договорив, качнула головой и судорожно вдохнула. После чего порывисто встала из-за стола и, глядя в пустоту, произнесла:

— В двенадцать съезжаем. С Ваней я поговорю сама. Очень прошу не обсуждать этот вопрос, особенно с ним. Коля… готовил его к этому.

Шумно выдохнув, потому что говорить становилось всё тяжелее, я снова мотнула головой и тихо произнесла:

— Простите. Отойду. Артемий Трифонович, на вас основные сборы, проконтролируйте остальных.

После чего просто вышла из комнаты и первым делом в свою ванную комнату. Там, уняв не к месту сдавшие нервы, на что потребовалось минут сорок, я ещё раз хорошенько умылась и только после этого прошла в комнату к Ванечке, где он со смехом и едва заметной легкой грустью от осознания, что пора ехать домой, помогал Юле собирать чемоданы.

Я никогда раньше не говорила детям такие страшные слова и, если честно… трусила начинать разговор. Понимала, что для него это огромный стресс и не представляла, как его минимизировать.

Не говорить? Тоже не выход…

Понаблюдав за ребенком ещё минут двадцать, но так и не найдя в себе сил на этот непростой разговор, я малодушно ушла, в два счета собрав и свои вещи, и вещи Николая, выставив их в гостиную, чтобы позже ими занялись местные лакеи, туда же выставила перетянутую скотчем коробку, дипломат и спортивную сумку, и отошла в сторону администрации, чтобы решить вопрос с перевозкой тела.

Много это времени не заняло, хотя и потребовало от меня немало моральных сил, но уже в двенадцать мы рассаживались по машинам, чтобы ехать в сторону вокзала, а на вопрос Вани:

— А где папа?

Я бессовестно солгала:

— Он немного задержится. Так надо.

Малыш, с детства отличающийся не по возрасту спокойным и рассудительным характером, просто кивнул, няня Юля бросила на меня чуть растерянный взгляд, потому что видела, как слуги грузят в багаж в том числе и его чемоданы, но проявила приятное благоразумие и не стала задавать вопросы.

До вокзала мы добрались без проблем. Путь до Москвы тоже прошел ровно и там нас встретили слуги рода, уже информированные о том, что граф скончался. Саше я тоже отписалась, причем уже из поезда и коротко: «инфаркт», пока не решив, стоит ли предавать огласке всё то, что произошло в Сочи.

Семье я точно не скажу. Смысл? Только паниковать зря будут. От таких мерзких диверсий уберечься сложно. Можно, да… Но сложно. Необходимо предусмотреть слишком многое.

Не выходить из дома. Не оставаться в толпе. Не снимать мощнейший защитный артефакт.

Не доверять никому…

Как жить вообще в таких условиях?

Прикрыв глаза и спрятав под веками боль, которая не оставляла меня ни на миг, сразу по возвращению в Карабаново я прошла в свою мастерскую и до самой поздней ночи рисовала картину, которая не отпускала меня последние три дня.

Именно тогда мы гуляли вдоль линии прибоя в последний раз и Коля с Ванечкой ушли немного вперед, любуясь закатом, а я любовалась ими. Такие похожие и такие родные… Не мои и мои одновременно. Мужчины, за которых я взяла ответственность.

И подвела.

Снова подвела.

Я нарисовала их со спины. Оба в льняных брюках и голубых рубашках. Держатся за руки и расслабленно улыбаются. Это не видно, но чувствуется. В позах, в аурах. В самой атмосфере…

Сделав последний мазок маслом, я отступила на шаг и просто села прямо на пол, а из глаз снова потекли слёзы.

А ведь он мог ещё жить! Мог! Всего несколько месяцев, но они были его! Наши!

Не выдержав я разрыдалась в голос, позволяя себе, наконец, отпустить эту боль. Уже можно. Уже можно быть не самой сильной. Быть просто женщиной, которая потеряла мужа…

Боже мой, ну почему так больно? Я не могу. Не могу!

— Тш-ш…

Не знаю, в какой момент в мастерской появился Саша, но уже через мгновение я сидела не на полу, а у него на руках и рыдала в его рубашку. Горько, самозабвенно. С соплями и подвываниями. С диким желанием сжечь всё нахрен, лишь бы не было так больно!