Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил - Страница 10

Для меня каждый день этой необычной революции до сих пор помнится какой-нибудь особой черточкой. Вот и этот предпоследний день 1978 года… Угол улиц Лалезар и Манучехри. Начинает темнеть. Сквозь косые полосы падающего хлопьями снега вижу, как какой-то парнишка, с трудом удерживая в красных от холода руках фломастер, выводит на двери телефонной будки: «Бахтияр — новый придворный пес!»

Заканчивался день непривычно. Давно уже комендантский час не нарушался так открыто и массово. С утра, как всегда, на улицах появились колонны бронетранспортеров и военных грузовиков, слышались автоматные и пулеметные очереди и одиночные выстрелы, поднимался дым от костров и поджогов — это казалось чем-то рутинным. Но после девяти часов вечера, когда любой появившийся на улице человек рисковал оказаться в тюрьме и просидеть там без суда и следствия до отмены военного положения, колонны молодых демонстрантов двинулись прямо на цепи солдат на площадях. В тишине, не нарушаемой звуками моторов, далеко по Тегерану слышалось скандирование: «Смерть шаху!» и крики раненых после выстрелов.

31 декабря 1978 года

Последний день года стал последним днем в Иране для тысяч иностранцев. Еще несколько посольств предупредили граждан своих стран о желательности эвакуации, и в аэропорт устремились толпы беглецов. Самолеты садятся в Мехрабаде только днем, да и то на страх и риск пилотов: бастует контрольно-диспетчерская служба.

«Пан Американ» совсем отменила полеты в Тегеран, и огромному числу американцев пришлось размещаться на ночлег прямо в не приспособленном для этого здании аэровокзала. Австралийцы и новозеландцы организовали для своих граждан спецрейсы. Британцы предпочитают бежать морским путем через Персидский залив или на военно-транспортных самолетах. Но больше всего среди эвакуирующихся американцев.

Сколько раз мне в эти дни в спину и в лицо, и с угрозой, и с насмешкой, говорили: «А ты что не удрал?» — принимая за американца (на перса или «турка», как в Иране называют азербайджанцев, я решительно не похож). Раза два не поверили на слово, когда я представился советским журналистом, и попросили показать документы. Потом, извиняясь, добавили: «Сейчас все американцы на всякий случай говорят, что они из Советского Союза».

Мне рассказывали, как телерепортеры из США выдавали себя на улице за французов, а когда акцент одного из них показался участникам демонстрации слишком подозрительным, стали говорить, что они «канадские французы». Сошло.

Американцев в эти дни ненавидели и проявляли ненависть открыто. Им вменяли в вину поддержку шахского режима, засилье в иранской экономике, а также права экстерриториальности: граждане США по соглашению с шахом вели себя в Иране намного вольготнее, чем даже у себя на родине, и не подчинялись местным законам. В них, если верить оппозиционным публикациям и листовкам, видели олицетворение империализма, превратившего Иран в агрессивную военную базу, в склад оружия, в экономический придаток международных корпораций. Шах и его американские друзья — для подавляющего большинства иранцев эти два понятия теперь, как никогда раньше, стали неразделимы и одинаково ненавистны.

К советским же людям отношение было в эти дни полностью противоположным (тем более, что до хамского вторжения СССР в соседний Афганистан было еще далеко).

В посольстве мне рассказали о смешном, но в целом поучительном случае. На одном из крупных объектов советско-иранского экономического сотрудничества (а объектов таких к середине семидесятых годов в Иране насчитывалось больше двухсот, от металлургического комбината в Исфахане до рыборазводных хозяйств на Каспии) бастующие рабочие на общем собрании со всей серьезностью решали важный для них вопрос: относить ли советских специалистов к иностранцам, против засилья которых народ поднял революцию. Решили голосованием, что «шурави» — не чужие. Более того, предложили им места в стачечном комитете, от чего те по рекомендации посольства отказались.

Машины с эвакуирующимися пробирались по улицам мимо куч мусора, догорающих автопокрышек, поваленных столбов и неподвижно застывших на перекрестках армейских патрулей. В этот день участники уличных шествий в столице по примеру мешхедцев перешли в наступление. В южном районе Джавадие был захвачен вместе с оружием 17-й полицейский участок, а на улице с поэтическим названием Бахар («Весна») народ разгромил один из «пыточных домов» САВАК.

Когда в здание ворвались нападавшие, они нашли там изощренные приспособления для пыток в подвальных камерах, налипшие на стенах клочья волос в крови, груды окровавленной одежды. Руководители САВАК поспешили окружить оставшуюся от разрушенного дома коробку часовыми, вывезти оттуда все материальные свидетельства преступлений и заявить, что здание принадлежало отставному полковнику САВАК Али Зибаи, который якобы развлекался на пенсии коллекционированием пыточного оборудования.

Да, недаром среди многочисленных листовок на тегеранских стенах появляются имена и адреса агентов ненавистной шахской охранки, живущих в том или ином районе. Можно быть уверенным, что после разоблачения жить доносчику или палачу САВАК остается недолго.

Вот что рассказал в интервью немецкому еженедельнику Stern Джесси Джеймс Лиф, работавший с 1968 по 1973 год начальником иранского отдела в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли: «ЦРУ проводило семинары с сотрудниками САВАК, на которых персов обучали методам интенсивных допросов и инструктировали, как пытать людей». По словам Лифа, на семинарах изучались и методы гестапо. В числе технических средств, которые ЦРУ поставляло саваковцам, были орудия пыток.

Понятно, как на таком фоне иранцы воспринимали высказывания президента США Картера: «Мы благодарны шаху за продвижение к демократии. Мы знаем, что против его реформ выступают некоторые, кто не любит демократические принципы, но его прогрессивное правление очень ценно, я думаю, для всего западного мира».

«Оплот западной демократии на Востоке» опирался на страшную машину слежки и террора. Помню, как в начале семидесятых во время моей службы военным переводчиком в Исфахане иранские офицеры шутили: «У нас в стране правят четыре силы: шах, армия, САВАК и телевидение». И хотя в САВАК официально числилось примерно две тысячи сотрудников, из секретных бюджетных фондов охранка оплачивала услуги четырех миллионов осведомителей — по одному на каждых восьмерых иранцев.

За членами правительства и парламентариями следила тайная Шахская инспекция, а сверху за всеми — некое Специальное бюро, в которое входили 15 полковников, прозванных в народе «черными душами шаха». Помимо этих служб существовал и печально знаменитый «Комитэ» — Комитет по борьбе с подрывной деятельностью. В нем были представлены и САВАК, и полиция с жандармерией, и прокуратура, и военная контрразведка.

В центре Тегерана, в тюрьме «Комитэ», спрятанной от посторонних глаз за зданиями Главного управления полиции страны и столичного угрозыска, без следа пропали тысячи людей. На тайных судебных процессах и судьи, и свидетели были сотрудниками охранки, а защитников обвиняемым не полагалось вообще.

Но вернемся в последний день того года, когда на улицах и в застенках погибло, по самым приблизительным подсчетам, около 65 000 участников оппозиционных выступлений и не менее ста тысяч остались искалеченными на всю жизнь. Агония монархии сопровождалась зверским кровопролитием.

Мешхед. Здесь бои идут второй день. По свидетельствам очевидцев, посетивших больницы и морги города, убито триста и ранено почти две тысячи человек. Прямо на улице разъяренные горожане растерзали командира местной артиллерийской части, заместителя шефа отделения САВАК и двух его сотрудников, одного офицера, двух солдат и двух полицейских. Монархисты в ответ устроили погром в доме аятоллы Ширази и убили там несколько человек, включая известного преподавателя Мешхедского университета Саида Нешана.

Вслед за жестокой расправой над жителями Казвина солдаты устроили серию поджогов в затихшем городе. В огне оказались дома врачей, которые занимались ранеными, и нескольких мусульманских проповедников.