Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х. - Страница 79

Андре едва заметно кивнул. Он снова ощутил на себе взгляды Висенте и лакеев, неприятно пораженных его молчанием. Он посмотрел на них в ответ. Потом отпил и подумал о доне Исидро, пожертвовавшем счастьем своего сына, лишь бы тот остался подле него с супругой.

– Дон Исидро очень неразборчив в средствах, – наконец произнес Андре.

– Боюсь, он уже не исправится, – пробормотала Пятая, и Андре изумленно нахмурил лоб. – Его нашли мертвым в Лас-Медулас вместе с его приспешниками, – добавила она. – Похоже, они упали в ущелье, и волки две недели кормились их телами.

Андре онемел и вернулся мыслями к сыну Ордасов, дону Себастьяну. Ему стало жаль его. Должно быть, он одновременно узнал об обмане отца, о его смерти и о злоключениях Баси и их сына. Конечно, он бросил их, но большинство поступили бы так же, столкнувшись с супружеской неверностью; к тому же он не представлял, что она носит ребенка. Зная характер сестры, Андре подозревал, что дону Себастьяну придется нелегко. Баси была горделива. Даже оказавшись в крайне тяжелой ситуации, сгорая от жара и с ребенком в чреве, она предпочла рожать в одиночестве, нежели в кругу семьи. «Баси ненавидит просить о помощи, – подумал он. – Она берет что хочет и поступает как хочет». Он не сомневался в том, что, не найдя приют у дона Родриго, Баси вернулась бы домой, но как только у нее появилась такая возможность, она выбрала справиться со всем самостоятельно. Далеко не каждая на ее месте поступила бы так же.

– Наконец мы все снова соберемся под крышей Ас-Айраса, – сказала Ирия, прерывая его размышления.

И правда. Андре наблюдал, как Ирия подносит смоченный в шоколаде кусочек бисквита к губам, и почувствовал невероятную гордость от того, что он рядом с нею. Она всего за год сумела отстроить имение, решить вопрос с шахтой и, даже не планируя этого, воссоединить всех оставшихся членов семьи под одной крышей. Она казалась ему титаном среди муравьев. Андре посмотрел на нее, и она ответила ему ясным взглядом. Они опять не смогли отвести друг от друга глаз, и Андре пожелал, чтобы их связь всегда оставалась столь же крепка. Он покосился на Пятую, и та скорчила гримасу, изображая кривую улыбку. С управляющей происходило то же, что и с ним. Она боготворила Ирию и готова была на все ради нее.

Андре расслабился и, прежде чем начать разбираться с делами имения, открыл ежедневную газету «Эль Кламор Публико». Слуги по указанию Висенте убрали посуду со стола, и всего через пару минут они остались втроем. Бегло просмотрев последние столичные новости, Андре поднялся и, тихонько вздохнув, сказал, что ему пора. Он прошелся по новому залу – паркет тут не скрипел, как прежде, – и к нему приблизилась Ирия. Она куснула его возле уха и шепнула:

– Люблю я тебя, дурака.

Андре едва не поцеловал ее, но сдержался, потому что в комнате была Пятая, хотя та и не обращала на них внимания. Он только сжал ее ладонь и быстро чмокнул в щеку, а потом открыл дверь. Вдруг он столкнулся с Висенте, будто бы тот поджидал его или, возможно, собирался войти. Старший лакей чуть-чуть выпрямил спину, спокойный и равнодушный, и посмотрел на них.

– Прошу прощения, дон Андре. Я собирался зайти, чтобы спросить, не требуется ли вам что-то еще.

– Не беспокойтесь, Висенте. Вы можете идти.

Слуга с поклоном удалился. Андре развернулся, чтобы закрыть дверь, и, убедившись, что Пятая задумчиво разглядывает сад через окно, одними губами сказал тете: «Люблю тебя».

Ирия улыбнулась и еще несколько мгновений смотрела на закрывшуюся дверь. Она была полна чувств, и, если бы не дела, требовавшие ее внимания, весь день провела бы с ним. Пятая, казавшаяся молчаливей обычного, медленно подошла к ней.

– Это опасная игра. Если слуги узнают о ваших отношениях, вскоре о них проведает половина Галисии.

– Я знаю, – ответила Ирия, повернувшись к ней.

– Я так понимаю, ты ничего не расскажешь ему о Лас-Медулас.

– Я хочу его уберечь. Если он выяснит, что это наших рук дело, в случае суда ему придется давать показания об этом; к тому же он это не одобрит.

Их разговор прервал тихий скрип за дверью. Обычный звук, который частенько издают доски пола в старых домах, но их дом был совсем новым, и обе они насторожились. Ирия подумала, что за дверью может снова оказаться Висенте. Пятая резко подскочила к двери и распахнула ее. В коридоре никого не было. Выждав несколько мгновений, она снова закрыла ее.

– Лучше не обсуждать это здесь, – сказала Пятая.

– Да, ты права.

* * *

Припорошенная снегом дорога на кладбище показалась ей долгой и тяжелой. Завернутая в черный палантин, Корделия была похожа на ворону: ее глаза запали от горя, а бледность щек отражала душевную муку. Будто белым покрывалом опустилась на Понферраду ее печаль. Сидя в экипаже, Корделия подумала, что пейзаж полностью отражает зиму, царившую в ее душе. Дома, схваченные жестокой стужей; сосульки, замерзшими слезами свисавшие с черных черепичных крыш; прохожие, одетые в серое; торговцы мясом и рыбой в замызганных фартуках; бродячие музыканты и певцы, с чьих губ дробно срывались облачка пара; даже цветочницы с их товаром казались выцветшими, однотонными. Корделия скорбела по Исидро всей душой без остатка. Волки и другие дикие звери разорвали тело ее мужа, и она сейчас ехала вслед за гробом, хранившим лишь остатки кровавого пиршества.

Ей сообщили, что той ночью лошади сорвались в ущелье в Лас-Медулас. «Исидро нравилось делать там остановку по дороге в Мадрид», – твердила она себе целыми днями. Она не сумела вынести этой новости: на нее вдруг накатила такая слабость, что она лишилась чувств. Ей словно вырвали сердце из груди, и теперь она жила в чужом мире. Она неистовствовала. Отказывалась признавать, что Исидро нет в живых, и вся его сила покинула этот мир: он ушел в своих безупречных ботинках, устремив свой пристальный взор в рай, куда идут мертвые.

Кладбище показалось ей бесцветным. Площадь камней и надгробий с бесчисленными именами, таившими в себе желания, устремления, грезы бессчетных людей, которым уже никогда не исполнить свои мечты. Корделия не обращала внимания на могилы: она чувствовала, что жизнь запросила слишком высокую цену, которую она не могла заплатить. Ее скорбь была так велика, что душа ее хотела исчезнуть и никогда не возвращаться. Она представляла тела Исидро и его людей на залитом кровью песке, распластанные по скале, лишившей их жизни, и на грудь Корделии опускалась каменная плита, не дававшая ей вдохнуть.

Когда она вошла в семейную усыпальницу, действительность стала еще больше похожей на страшный сон; перед захоронением она положила розы на крышку гроба и почувствовала, что оставляет здесь половину своей жизни. «А вторую половину я буду совершенно несчастна», – подумала она. Она потеряла мужа, но также она потеряла сына, не явившегося даже на похороны отца. Ее это не удивило. Пришли только несколько слуг и дальних приятелей, еще не слышавших про скандал.

Теперь было повсеместно известно, что Исидро нанял этого бонвивана, дона Артуро, соблазнить Басилису, разрушив ее репутацию и брак собственного сына, только ради того, чтобы вернуть Себастьяна в лоно семьи. Приличное общество неумолимо отвернулось от них. Услышав о произошедшем, Себастьян, поначалу искавший у матери утешения, потребовал у нее ответа – Исидро к тому моменту уже уехал в Мадрид.

– Ты знала.

– Нет, сынок, клянусь, – сказала она, натянув свою лучшую маску.

– Ой, будет тебе, матушка, я ведь хорошо тебя знаю! – воскликнул он со слезами на глазах. – Отец не пошел бы на такое без твоего одобрения; я не удивлюсь, если ты сама просила об этом.

– Не представляю, почему ты так дерзишь. Ты знаешь, что я бы никогда не разрушила твое счастье.

– Я никогда больше не желаю вас видеть!

Это были его последние слова, обращенные к матери, и последний раз, когда она видела сына. После пришла весть о смерти Исидро, и с тех пор Корделия превратилась в пустую оболочку. Без сына, без мужа, лишившаяся того, что любила больше всего на свете. Обессилев, согнувшись под грузом горя, она канула в бесконечную, мучительную тишину. Больше не будет рядом Исидро, из любви к ней готового подчинить своей воле весь мир; не будет ее честного сына, делавшего ее лучше; будет одно только одиночество. После двух недель затворничества она неожиданно получила хорошую новость. То было простое письмо.