Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Фролов Андрей - Страница 1

Серия «Слово джентльмена. Мужское историческое фэнтези»

Иллюстрации Renge. R

© Фролов А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Здесь же, но позже

Пороховой дым вкрадчиво струился по заброшенному пакгаузу, полз змейками, распадался на дюжины призрачных ручейков, овивал и будто бы ощупывал пространство.

Спиралями кружил вдоль деревянных потолочных подпор, измочаленных дробью и пулями. Прикасался к ножу, торчащему в одной из таковых. Старательно огибал тела на полу, одно еще шевелящееся, мерно истекающее красным, второе – совершенно недвижимое.

В сердцевине секретного склада дым словно бы преднамеренно не копился, предпочитая держаться подальше от полуразобранного моторизованного экипажа. И от плечистого блондина, закованного в паровой скелетный усилитель тела, сейчас лежащего на животе в центре свободного пятака.

Растекаясь вдоль стен, пороховой дымок трогал сброшенные на пол револьверные гильзы, утопшие в соломе и опилках; отражался в луже крови, еще блестящей, не помутневшей; ласкал отброшенную под верстак двустволку.

Наконец дым подтек к жилистому мужчине в кожаном сюртуке, припавшему на колено. Вполз в его ноздри, и тот жадно втянул аромат, будто вдоль пекарни на рассвете прошел. Склонил голову и еще раз пристукнул стволом револьвера по наплечной раме поверженного.

Второй мужчина в зеленом, чуть подрагивающий и бледный, наблюдал за происходящим с большого дощатого ящика; в одной руке его устало повис наган, в другой – трость.

Цех продолжал наполнять мерный перестук – это револьверный ствол методично целовал нательный армейский конструкт, будто бы отмеряя утекающие секунды. Закованный в этот самый конструкт с жаром в чем-то клялся, но обладатель трости почти не слушал, внимательно наблюдая за реакцией товарища – не спустит ли курок?

– Со всем почтением, друг мой, я обязан заявить, – наконец отметил он с малозаметным нервическим трепетанием, – что несколько иначе представлял себе наши с вами приключения…

Его напарник – крепкий, иссеченный временем и невзгодами, совершенно неподобающего приличному обществу вида – поднял глаза. Но отзванивать стволом по железке перестал.

Улыбнулся чуть хищно, но не без лукавства:

– Однако же признайте, что вам решительно нескучно.

– О, это уж несомненно!

Огромный город подстилался под тушу небохода, неукротимо подползал и завоевывал все поле зрения, от края до края. Абсолютно чистое небо – сюрприз хороших погод, достойный подарок сибирякам, – позволяло рассмотреть столицу в мелочах, даже периферии.

«Основательный» проплывал над городом с юго-востока к западной оконечности. Неторопливо, словно давая пассажирам возможность вникнуть в его географию, как при изучении макета, пока небоход не достиг причального поля.

Любой желающий мог прочертить мысленный треугольник между толстостенными Западной, Китайской и Восточной фортециями; зажмуриться от бликов на поверхности величественной Оби, ощутить фундаментальную целенаправленность широченного Обского проспекта и суровую мощь заводов; восхититься геометрией респектабельных районов, упорядоченных по западным образчикам, и тут же умилиться суетой окраинных домишек да многоярусным хаосом азиатских кварталов.

Императорский дворец в Южнобережной части столицы бравировал золочеными шпилями, человечки и кареты на Сенатской площади казались игрушечными. То здесь, то там солнечными зайчиками подмигивали пассажирам редкие маковки православных церквей. Пряталась за плотным угольным покрывалом паровозного дыма туша центрального вокзала – главнейшего транспортного узла гигантской империи.

Однако ключевым объектом интереса, безусловно, оставалось главное некрофамилианское святилище империи – собор Вечного Клавдия, величественный Дом Необрываемой Жизни в сердце столичного Правобережья, затыкающий за пояс и римского Петра, и чешского Вита, и константинопольскую Софию.

Огромный, но вовсе не помпезный, он занимал сразу четыре квартала, вызывая почтительный трепет последователей и завистливое негодование любого неприятеля.

Когда небоход миновал Обь в условной сердцевине столицы, становилась наиболее заметна ее лаконичная гениальность, лучевой тип градообразования, географические достопримечательности и связующие оси, равно и как два магнетических центра сходов этих осей – Всеимперский Клавдий на одном берегу и Адмиралтейство на обратном.

Впрочем, на борту «Основательного» желающих оценить величие столицы с точки зрения птиц выискалось всего ничего – у фронтового остекления комфортабельной пассажирской гондолы стояли лишь двое мужчин, молча изучавших город внизу.

Тот, что повыше и чуть моложе на вид, был одет в добротный темно-зеленый сюртук, немного устаревший для столичной моды, но все еще допустимый в приличном обществе; на ногах носил ботинки для путешествий, этих путешествий повидавший в избытке.

Тот, что малость пониже, от пяток до макушки упаковался в потертую телячью кожу – от штанов и высоких, почти до колена, сапог до черного сюртука с толстым стоячим воротом. И даже компактный черный же котелок, лежащий на диване, также был вытянут из кожи. Весь наряд мужчины выглядел отнюдь не с иголочки, определенно повидал непростые времена, но все же выдавал бережное отношение хозяина и его опрятность.

Оба были гладко выбритыми, осанистыми и весьма крепкими брюнетами, что за время путешествия неоднократно приковывало к молодым господам взгляды путешествующих на «Основательном» дам всех возрастов.

– Потрясающий город, – негромко оценил первый.

Серые глаза его сверкали, он с жадностью всматривался в проспекты, переулки и еще оголенные парки. Отдельное внимание уделил Императорской Академии художеств и чугунолитейным заводам.

– And, which is worse, all you have done, hath been but for a wayward son, spiteful and wrathful; who, as others do, loves for his own ends, not for you[1], – задумчиво и тихо продекламировал он же. – И сколько здесь нынче обитается?

– Более миллиона душ, граф, – столь же негромко ответил его спутник, изучая город с куда большим спокойствием, – и это не считая пребывающих в камне, разумеется.

Он вынул из пистончика потертые часы, щелкнул крышкой и добавил с легким смешком:

– Вы, Андрей Константинович, так впечатлены, словно отродясь в столице не бывали.

Хоть в голосе мужчины и звучало дружеское лукавство, бледно-голубые глаза казались полуживыми, непроницаемо-змеиными, как и взгляд их, нацеленный на все сразу и ни на что в отдельности.

– Что поделать, Илья Генрихович, – Андрей Константинович улыбнулся собственному отражению, оправил каштановую челку, – время никого не щадит…

Он обернулся и окинул взглядом полторы сотни пассажиров небохода, даже не сдвинувшихся с мест на подлете к столице. Важные пузатые господа читали газеты; дамы время от времени поглядывали в бортовое остекление, но лениво, с нарочито искушенно-презрительным видом, будто в перелете участвовали далеко не первый раз и вообще видали и не такое.

Пахло выпечкой, свежим кофе и многонотным букетом парфюма.

– Полагаю, – сероглазый мужчина едва шевелил губами, но спутник был привычен и шепот уловил, – Илья Феоклистович, к местной публике мне тоже придется осваиваться заново?