Око Индры - Тимошев Рафаэль - Страница 8

– Это она тебе сказала?

– Нет, об этом передали по CNN…

Елена Владимировна подняла на мужа удивленные глаза.

– Я смотрел телевизор и вдруг о дневнике заговорили в новостях CNN, – пояснил Зеленин.

– И ты все понял?

– По бегущей строке…

Елена Владимировна присела за стол напротив мужа.

– И ты что-то намерен предпринять?

– Переговорить с Фральцевым! У меня предчувствие, что Мартин с Мишелем и Хагерт с Фральцевым – одни и те же лица. И значит, именно с ними связано исчезновение дневника!

– Но тебе-то что?! – не выдержала супруга.

– Не знаю! Но мне кажется, между этим пропавшим дневником и исчезнувшим Володиным есть какая-то связь. Ведь это Фральцев сообщил ему о существовании французской тетушки…

– Боже мой! – всплеснула руками Елена Владимировна. – Зачем тебе это, Володя? Есть связь, нет связи – пусть это решают в полиции!

– Не забывай, у меня на руках древний свиток, переданный Володиным. Возможно, и дневник, и этот свиток и есть причины его исчезновения…

– Тем более! Сдай этот проклятый сверток и не связывайся ни с какими Фральцевыми! Кстати, спросил ее о родственнике?

– По этому поводу, собственно, и звонил…

– И что она?

– По-моему, она была в шоке. Только и воскликнула: «Что они с ним сделали!»

Елена Владимировна вскочила:

– Вот видишь! Это опасные люди!

– Но я не слышал, чтобы она их называла!

Жена нервно взглянула на мужа:

– Но ты же о них подумал!

Владимир Иванович медленно отодвинул недопитую чашку.

Владимир Иванович не мог заснуть. Загадка свертка, покоившегося в глубине письменного стола, не давала покоя. Светящиеся цифры настольных часов показывали половину третьего ночи, а он все ворочался и ворочался, завидуя безмятежно спавшей рядом жене и тщетно отгоняя роившиеся в голове мысли. И чем дольше он думал, тем более росло в нем убеждение, что именно Хагерт и Фральцев причастны к пропаже дневника! И значит, рукопись должна находиться у кого-то из них, если, конечно, антиквары не «толкнули» ее на черном рынке по соображениям коммерческим… Но что, если они преследовали цели вовсе не коммерческие? Тогда зачем им дневник понадобился вообще? Для коллекции? Но что в нем такого, что могло заинтересовать двух искушенных деловых людей?

Неожиданная мысль поразила Владимира Ивановича – что если содержание столетних записей что-то сообщает о свитке Володина? Что если и не было никакой французской тетки, а, овладев дневником, они поняли, что надо выйти на этого доверчивого человека, чтобы завладеть его «сокровищем»? «Сокровищем», о ценности которого он, возможно, и не подозревал?

Владимир Иванович поморщился: «Нет, знал. Иначе не стал бы прятать свиток у меня. А, может, потому и бежал, что знал? Может, его достали эти беззастенчивые антиквары? Но тогда и подавно вся тайна сокрыта в этом свитке!!»

От этой мысли Владимир Иванович заерзал.

«Надо непременно вскрыть сверток…» – подумал он, но, бросив взгляд на раскинувшуюся на подушке жену, засомневался. «Она, пожалуй, права – тогда действительно можно вляпаться в скверную историю!»

Зеленин отрешенно уставился в потолок. Закрыл глаза. Неожиданно, неизвестно откуда, воровски вползла другая мысль: «Почему обязательно “вляпаться”? Так же запакую… Конечно, не вполне этично…»

Он вновь посмотрел на жену и осторожно поднялся.

В темноте он не сразу нащупал кресло перед письменным столом; сел, и лишь затем включил настольную лампу. Яркий свет заставил зажмуриться. Привыкнув к освещению, медленно выдвинул ящик, достал продолговатый сверток, тщательно обмотанный коричневым скотчем, и, повертев, с облегчением подумал: «Кажется, такой имеется…»

Он вытащил из стакана ножницы и осторожно, стараясь не повредить скрывавшийся под скотчем предмет, прорезал сверток вдоль всей его длины.

Предметом оказался потертый, задубевший от времени кожаный тубус, плотно прикрытый с одного конца крышкой. Зеленин отодвинул в сторону скотчевую оболочку и внимательно осмотрел поверхность. Это показалось ему недостаточным. Нащупав на столе лупу, осмотрел кожу через стекло – ничего, кроме мелких царапин и потертостей… Владимир Иванович отложил лупу, медленно, но с усилием отвернул крышку и заглянул внутрь: по срезу тубуса виднелись потрепанные края свернутого в трубку свитка. Он вновь вытянул ящик, взглядом окинул содержимое и достал пинцет. Осторожно, с охватившим вдруг волнением, подтянул им край свитка, затем медленно, уже пальцами, вытянул всю рукопись.

Дрожащими руками ученый раскатал перед собой часть текста. Сомнений не было – перед ним лежал артефакт! Владимир Иванович спешно надел очки и, затаив дыхание, стал вчитываться в строчки…

Он не заметил, как подошла Елена Владимировна и, заглянув через плечо мужа, со вздохом произнесла:

– Ты все-таки это сделал…

Владимир Иванович от неожиданности вздрогнул.

– Лена, невероятно! – Он повернулся к жене. – Какой колоритный санскрит! Правда, не все еще понятно, но только послушай!

Он уткнулся в рукопись и стал медленно, с остановками переводить:

«…Брахман, носящий обличье безумца, взял гирлянду, возложил ее себе на голову и продолжил свой путь по земле, о Майтрея[13].

Странствуя, он увидел бога, Супруга Шачи[14]; владыка трех миров в окружении богов приближался верхом на яростном Айравате[15].

Неистовый отшельник снял со своей головы гирлянду с жужжавшими на ней опьяненными нектаром пчелами, и бросил ее царю бессмертных.

Царь бессмертных поднял гирлянду, возложил ее на лоб Айраваты, где она блистала подобно реке Джахнави на вершине горы Кайласы.

Слон, с потемневшими от ярости глазами, почуяв аромат гирлянды, схватил ее хоботом и швырнул на землю.

Тут лучший из отшельников божественный Дурвасас[16] рассвирепел и в гневе сказал царю богов:

“О, злодей, опьяненный властью, ты слишком горд, о Васава![17] Ты не чтишь данную тебе гирлянду – обитель богини Шри!

Подобно тому, как ты швырнул на землю данную мною гирлянду, так же погибнет твоя власть над тремя мирами.

Нет жалости в моем сердце, и не привык я прощать! Пусть другие отшельники будут милостивы к тебе! Знай, о Шакра, меня, Дурвасаса!

О, совершитель ста жертвоприношений, я не дам тебе прощения, какой бы смиренный вид ты ни принял!”

Лучший из отшельников божественный Дурвасас рассвирепел и в гневе сказал царю богов:

“Отныне ты утратишь Благость. Где Благость – там и Лакшми[18]; У лишенного счастья – откуда Благость? А без нее, что же говорить о Качествах?

Без Качеств у мужей нет силы, доблести и прочих достоинств, муж, лишенный силы и доблести, попираем всеми”.

Лучший из отшельников божественный Дурвасас рассвирепел и в гневе сказал царю богов:

“Отныне Сила твоя, о Васава, несущая гибель асурам[19], Гнев твой, направляющий Силу, Страсть ее утраивающую, и Голос твой, творящий спасительные гимны Властителю предельного и беспредельного

Отныне все смешается воедино и войдет в твое самое большое око, Тысячеглазый Индра, превратившись в блистательный камень ваджру[20].

И скроется ваджра на две тысячи лет в золотом лоне, несущем смерть прикасаемому к нему. И никто, даже боги не сумеют преодолеть это.